Концертмейстер полностью

Неизвестно, чем ведомый, Шура Лапшин подошёл к инструменту, попросил музыкантов передохнуть, с чем они охотно согласились, и начал играть, исступлённо импровизируя, смело меняя темпы и размеры, доверяя чёрным и белым клавишам всё то, чего не мог высказать словами. Начал он с какой-то хрупкой темы в очень высоком регистре, похожей на всхлипывания печальных птиц, сначала аккомпанемент звучал простенько, в виде острых ясных аккордов, потом тема видоизменилась, фактура насытилась пластами, и всё летело куда-то, как орлы летят над бесконечными долинами, что-то высматривая внизу.

И вдруг звуки рухнули вниз, катастрофично и безнадёжно, и сразу начали выбираться, медленно подрагивая, как выбираются из воды долго плывшие и отдавшие борьбе со стихией все силы. Дойдя до среднего регистра, музыка крепла, набирала хоральной мощи и подбирала каждый голос, как добычу. Изощрённая каденция вроде бы возвещала, что всё идёт к концу, но звуки, не получив разрешения, затеяли озорничать в бурлескном скерцо, основанном на пассажах немыслимой изворотливости.

Скерцо, достигнув предельной скорости, как будто немного забуксовало, потом быстро истаяло, и всё вернулось к первой хрупкой теме, звучавшей теперь ещё тоскливей и обречённей.

Когда Лапшин снял руки с рояля, зал, до этого погружённый в робкое молчание, грохнул овациями. И никому из посетителей кабака было невдомёк, что Лапшин не собирался никого впечатлять своей игрой, просто прятался от реальности в безвинную и бесцельную последовательность звуков.

Когда он вернулся к столу, увидел, что графины с водкой пусты, а вся компания уже изрядно навеселе. «Сколько же я просидел за инструментом?»

Прозорова похлопала в ладоши почти перед самым Шуринькиным лицом и умилённо произнесла:

– Как чудесно. Что это было?

– Так. Один малоизвестный автор…

– Шутишь! Это твоё сочинение. Я поняла. – Прозорова прищурилась и покрутила в пальцах волосы у правого виска. – А как твоя оратория или кантата на стихи Евгения? Продвигается? – Лицо её вдруг исказила злоба, но всего лишь на мгновение, затем вернулось прежнее чуть наивное, внимательное и располагающее выражение.

Лапшин не успел ответить. Франсуа застучал ножом о свой бокал и почти прокричал:

– Прошу всех послушать, что я сейчас скажу.

Шура поглядел на него, и ему почудилось, что усы его ещё больше закрутились вверх.

– Я хочу, чтобы Людмила стала моей женой.

Дальше неразбериха только усилилась. Все изображали удивление и радовались за любящую пару.

Лапшин ушёл чуть раньше других. Уже на автобусной остановке его догнала незнакомая женщина, на которой, несмотря на холод, было надето только лёгкое вечернее платье, восхищённо произнесла несколько французских слов и сунула ему в карман пиджака что-то завёрнутое в ресторанную салфетку. После этого она стремглав побежала обратно. Шура опешил, растерялся, хотел догнать её. Но тут подошёл автобус, и его нельзя было пропускать, иначе следующего прождёшь неизвестно сколько.

Несмотря на поздний час, на каждой остановке кто-то заходил, и Лапшин никак не решился раскрыть неожиданный презент. Мало ли что там? Неприятностей и так хоть отбавляй.

Только у своего подъезда, убедившись, что вокруг никого нет, он вынул из кармана свёрток из кружевной салфетки. В нём оказались маленькие, изящные и дорогие на вид женские часики. Он удивлённо разглядывал их. Что всё это значит? Что хотела этим жестом сказать незнакомая ему иностранка?

На следующий день они увиделись со Шнееровичем на работе. Кинохроника им тогда досталась на редкость пафосная. На экране мелькали встающие из руин советские города, вырастали крупные планы передовиков производства, беспрерывно улыбающихся, колосились бескрайние колхозные поля, слаженно, как танки, передвигались трактора и комбайны. Нескончаемые кадры, нескончаемое ликование, нескончаемое восстановление народного хозяйства, долгожданное счастье мирной жизни. А музыкальный фон всему этому великолепию создают два изгнанных из консерватории еврея.

Когда шли к метро, болтали о диковинном вчерашнем дне.

– Я читал, что лягушатники не отличаются особой щедростью, а Франсуа вчера прямо потряс. Вот что значит любовь. Хотел на Люду впечатление произвести, – рассуждал Михаил.

– Так-то оно так, – Лапшин сделал многозначительную паузу, – но не забывай, где Люда вчера была. Возможно, Франсуа стремится таким образом спасти её. А что? Франция нам не враг. Вот возьмут и разрешат им жениться. Франсуа дипломат. Скандал поднимет, если с Людой органы задумают сотворить что-нибудь нехорошее. Но, сам понимаешь, не исключено, что всё усложнится. И всем будет хуже.

– Что-то ты настроен чересчур пессимистично, друг мой, Александр! Разуверился ты в силе любви, – делано вымолвил Шнеерович. – Нам уже хуже не будет. А что до Евгения?.. То не надо ему было болтать на каждом углу, что советская власть – полное дерьмо. И напиваться как сапожник. Так ведут себя те, кто не совсем в себе.

– За то, что не совсем в себе, в тюрьму не сажают. Для этого есть врачи.