Майор Шевелев с любопытством поглядел на овощерезку Бородина, которую на этот раз продемонстрировал в работе придурковатый человечек маленького роста по имени Борис. Прошелся по чистой кухне и разрисованной столовой, задержался на несколько минут в бараке, пообщавшись с Топором и несколькими зэками, а затем отправился восвояси в Москву.
Утро праздничного дня 9 мая 1981 года выдалось солнечным, но холодным. По лагерному репродуктору громко звучали бравые песни в честь Великой Победы над фашистской Германией. Топор, застилая шконку перед завтраком, на секунду блеснул на солнце лезвием и спрятал нож в рукав.
– Что, брат, счеты решил свести с Бородиным? – не вовремя пристал сосед по нарам.
– Не твое дело, сиди тихо, а то следом пойдешь… – огрызнулся Топор и двинулся на утреннюю перекличку.
В столовой он долго всматривался в движение по кухне, но кроме придурковатого Бориса долго никого не замечал. Наконец Бородин появился совсем рядом. Встав из-за стола, он направился к выходу, и Топор, оставив недоеденной пайку, шустро последовал за ним. Когда до выбранной жертвы оставался метр с небольшим, Марк внезапно весь почернел, упал на пол, а из его рта пошла пена. Топор и сам не понял, что произошло.
– Ты что, придурок? Ты что наделал? Ты его зарезал? Я видел у тебя нож! – подскочил сосед Топора и схватил за грудки. – Скотина, знаешь, на кого ты руку поднял? Он ведь никому ничего плохого не делал…
– Да не я это, – пытался убедить скопившуюся вокруг толпу зэков Топор, – Не я!
– Что случилось? Кто это сделал? – подбежал сотрудник ВОХРа.
Разъяренные зэки тут же накинулись на уголовника по кличке Топор, и в момент потасовки из его рукава выпал нож.
– В карцер его! – скомандовал дежурный вертухай.
Откуда ни возьмись на бездыханное тело Марка бросился заплаканный Борис:
– Отравили, ироды, отравили! – тело маленького Бориса бесконечно содрогалось на поверженном теле Марка Наумовича.
Марка похоронили еще до того, как жена Соня и родственники добрались на вертолете до безлюдного краешка земли, вокруг которого сплошная вода. Почти два километра зэки с почетом несли гроб на руках. Чернота на лице Бородина растворилась, а появившаяся холодная бледность излучала спокойствие.
Жене Соне, оплакивающей мужа, начальник лагеря полковник Дыханов выразил соболезнования и передал заключение врача, из которого следовало, что Марк Наумович Бородин, 1924 года рождения, осужденный на 15 лет за хищение социалистической собственности, скончался 9 мая 1981 года от инфаркта.
Насколько можно было верить заключению лагерного врача, если не было вскрытия, Соня не знала, как неведомы были ей и судьбы остальных фигурантов уголовного дела под номером 92 под грифом «совершенно секретно».
Под винтом вертолета простиралась то бесконечная водная гладь, то глухие непролазные болотные топи, то огромные сосны, способные уничтожить не одну человеческую жизнь, так похожую на жизнь муравьев…
Несмотря на бушевавший за окном перестроечный 1987 год, за стеклянной витриной районного продуктового магазина красовалась глянцевая пустота. Старые заветренные свиные ноги местные жители размели еще вчера, и теперь покрытые белой эмалью чистые металлические противни призывно поглядывали из-за обшарпанного изогнутого стекла. К обеду в Минторге обещали завезти вареную колбасу, молочные сосиски и сахар по талонам, но как только поступит дефицитный товар, весть о нем разнесется по округе быстрее ветра, только успевай припрятать какой-нибудь килограмм себе.
– Марина, когда ждать-то чего-нибудь путного?
В магазин ввалилась живущая неподалеку грузная пенсионерка с авоськой.
– Тетя Валя, к обеду обещали, но пока нет ничего, вы же видите…
– Надо будет очередь занять…
– На улице и занимайте сколько хотите. Если к обеду и привезут, пока примем товар, а там с двух до трех перерыв, так что раньше начала четвертого в магазине делать нечего! – продавщица, окинув взором стройные стеллажи с пакетами поваренной соли, сухарей и сушек, от безделья принялась поправлять маникюр.
– А кушать что? Обед из топора варить? – вздернула густо накрашенные химическим карандашом выщипанные брови напористая покупательница Валентина.
От нахлынувшего беспокойства все ее большое тело заколыхалось, задрожало и, наконец, улеглось.
– Ой, скажете, теть Валь, вы вон вчера ноги брали, студень сварите пока…
– И точно, пойду, что зря глаза мозолить, – тетя Валя, взглянув на стеллаж с густо заставленной в глубине зала эмалированной посудой и гранеными стаканами, с пустой авоськой хромой походкой поплелась в старых резиновых сапогах к выходу.
– Ну, как дела на личном фронте, Мариш? – выглянула из подсобки бухгалтер Алевтина.
