– Вчера своему благоверному наконец сказала про развод, – отозвалась Марина, не отвлекаясь от подпиливания ногтей.
– И чё?
– Съел. Алевтина, ну сколько можно терпеть это бесконечное пьянство?
– Думаешь, развод что-то изменит?
– Не изменит, так хоть с меня ноша свалится. Не работает, не помогает, мозги последние пропивает, не помню, когда Оксанку трезвым видел, папашка хренов… Сколько уж живем порознь… Не то семья, не то разведенка.
– Вот и будешь разведенкой… А про развод когда говорила, он трезвый был, что ли?
– Да нет…
– Так он и не вспомнит сегодня, что было вчера.
– Вещи соберу, выкину на двор, сразу вспомнит!
– Так он не уйдет никуда! Куда ему идти, в деревню возвращаться, в которой ни кола ни двора?
– А мне какое дело, мать сказала, все равно родители не пропишут у себя в доме.
– Хозяюшка, принимай товар! – оборвал обсуждение наболевших проблем в женской личной жизни приехавший на грузовике Сергеич.
– Что привез?
– Отмечай накладные: колбаса вареная «Докторская» – 8 палок, колбаса вареная «Юбилейная» – 10 палок, сосиски «Молочные» – 7 кило. Сейчас принесу ящики.
Сергеич юркнул к грузовой машине, поставил один ящик с продуктом на другой и метнулся в торговый зал.
– А сахар где?
– Нет сахара, не дали. Пряники есть и печенье.
– Да на кой мне эти пряники с печеньем, народ сахар ждет в начале месяца, даже по талонам невозможно купить. Лето на дворе, варенье варить надо!
– Что дали, то и привез. Бери пряники, свежие, в соседнем сельпо прямо с руками оторвали…
– Мариш, мне кило сосисок отложи сразу и полкило «Докторской»! – на ходу бросила Алевтина и убежала отмечать накладные.
– А куда ценники пропали, Алевтина, ты не видела? – Марина торопливо разложила сосиски на недавно вымытую стеклянную витрину, не забыв взвесить по килограмму себе и бухгалтерше.
– В коробке под прилавком посмотри! Мариш, тебя к телефону, срочно!
– Иду! Кому я еще понадобилась?
Марина пробралась в узкую подсобку, в которой на полке с документами ее ждала снятая черная трубка телефона.
– Алло! – женщина опустилась на стул.
– Мариша, – со слезами прокричала мать в трубку телефона, – Мы горим! Пожар! Хата горит! Скорей беги!
Опешившая Марина, даже не успев спросить у матери, вызвали ли пожарную машину, схватила сумку с молочными сосисками и выбежала из магазина. Три улицы до родительского дома она неслась что есть мочи, но было поздно. Пробираясь сквозь толпу собравшихся зевак, женщина, превозмогая запах гари, оказалась в густом дыму на пепелище родного дома. То тут, то там торчали обгоревшие дымящиеся балки, огонь молниеносно уничтожил все строение, лишь посередине оголив обугленную кирпичную кладку печи. Все сгорело дотла… Построенный отцом и дядей деревянный добротный дом голубого цвета с уникальными резными наличниками двадцатилетней давности, еще долго мог служить семье… Что теперь? Куда идти?
Через улицу, на скамейке напротив сгоревшего дома, глотая валидол, плакала мать Евдокия Петровна, а рядом, безучастный к происходящему, сидел отец. Вокруг сновали соседки с ведрами, то и дело выливая воду на пепелище, что-то взволнованно кричали друг другу, причитая и охая.
– Мама, из дома что-нибудь вынести успели?
– Нет, дочка, только сумку с документами схватила, – продолжала лить слезы погорелица. – Я пока документы и деньги искала, балка как рухнет по спине… Меня отец вытащил…
– А что случилось? Пожар отчего?
– Да разве поймешь отчего… Боже мой, что теперь будет?
– А вещи Оксанкины?
– Ничего не спасли, доченька, ничегошеньки… – пуще прежнего зарыдала в голос Евдокия Петровна.
Наконец, подъехала громогласная пожарная машина, но, констатировав пепел на руинах, уже не требовавших какого-либо спасения, удалилась на другой вызов.
Вскоре, расспросив сердобольных соседей, появился участковый милиционер и направился к скамейке, на которой приходили в себя Петриковы.
– Был дома кто-нибудь?
– Мать на огороде была, отец – в доме спал, а я – на работе…
– И что, не заметили, как все сгорело? – милиционер обернулся к заплаканной Евдокии Петровне.
– Я огурцы полола, собака забрехал, обернулась, а с хаты черный дым валит. Вбежала в дом, батька наш спал, вылила ведро воды на огонь, а пламя только сильней разгорелось. Николай стал задыхаться и кричать: деньги и документы спасай! В суматохе стала искать документы, сумку, деньги… Только нашла, а тут на меня балка свалилась на спину, слава Богу, вытащил он меня, а так бы там и осталась… – сбивчиво пыталась описать пережитый ужас вмиг поседевшая Евдокия Петровна.
По испачканному золой ее лицу текли слезы, оставляя чистую бороздку, скатываясь на шею и чуть обгоревшую кофту.
– Хорошо еще, все живы… У вас есть враги?
– Какие враги, товарищ милиционер? О чем вы? Почему вы сразу кругом врагов ищете? Имейте хоть каплю сострадания, у нас дом сгорел, нам некуда идти, мы понятия не имеем, где ночевать будем, где будет спать мой ребенок, а вы о каких-то врагах. Мой отец, Петриков Николай Николаевич, строил этот дом своими руками, а теперь…
– Не переживайте вы так, я вам, конечно, сочувствую, но поймите, я просто делаю свою работу, проверяю поступившую информацию.
