Мазовецкий открыл «новую» колотушку, филигранно растасовал и сдал, довольный, как по-разному скользят карты с «картинкой», намедни натертые сухим мылом, и карты-знаки, чуть покрытые канифолью. Для начала Никита специально проиграл незначительную сумму сопернику, зная, что эти деньги непременно вернутся. Тонкий знаток психологии, Мазовецкий понимал, что для любого азартного игрока легко выигранные деньги страшнее первого укола для начинающего наркомана.
– Ну что, Евгений Абрамович, катит масть?
Евгений Абрамович не мог знать, что попасть к катранщику по прозвищу Маза означало попасть на деньги. Раз за разом Евгений Фурман проигрывал, не замечая, как партнеры ловко играют в одни руки.
– Ах, боже мой, опять мимо! Ну давай еще, сейчас точно отыграюсь! – огорчался Фурман, подливая в бокал шампанского.
Он не сумел держать себя в руках и контролировать свой азарт, а чрезмерность в любом деле никогда и никого до добра не доводила. И карточные игры – не исключение, поскольку всегда это игры со Случаем, Роком или Судьбой. Весь вечер и всю последующую ночь добропорядочный Фурман играл со Случаем так, что потерял счет времени. Евгений Абрамович был уверен: даже если он сейчас опять проиграет, то подумает, что до выигрыша ему не хватило капельки фарта и завтра повезет обязательно. В конце концов так или иначе маячащий призрак легкого богатства лишил азартного служащего торгово-распределительной базы возможности осознанно контролировать свои действия.
Хмельной Евгений Абрамович Фурман ушел из подпольного катрана только утром. Он был пьян и очень расстроен, потому что на этот раз отыграться не удалось. За одну бесшабашную ночь проигрыш состоятельного человека из советской торговли составил 11 тысяч советских рублей.
– Когда ждать кабалу? – напоследок поинтересовался профессиональный катала по кличке Маза.
– Как только, так сразу, не волнуйся!
Марине не спалось, в щемящей тревоге она прождала Данилу всю ночь. За год их совместной жизни это был первый случай, когда любимый молодой человек был не с ней, и, что самое ужасное, она понятия не имела, где он мог быть.
Только утром, когда все приличные люди уже поедали пышущую жаром яичницу-глазунью и попивали поднимающий бодрость духа кофеек, она услышала, как открывается входная дверь.
– Ты где был? – Марина мигом накинула халат и метнулась навстречу Даниле.
– Только не надо этих допросов! Я – спать!
– Тебе же на работу сегодня! Ты где был? – женщина пыталась растормошить рухнувшего на диван Данилу, от которого за версту разило спиртным перегаром. – Ты с кем пил?
– Отстань! Дай поспать, потом, всё потом… – тихо прошептал Федоров и уснул мертвецким сном, изредка посапывая и умиленно улыбаясь.
Интуиция ее не подводила. Вот и сейчас Марина сразу же почувствовала неладное. Она и сама себе всё прожитое вместе с Данилой время твердила, что так хорошо долго быть не может, вот-вот этот сон пройдет, она проснется, и все будет, как обычно, буднично, серо, тяжело и гадко. «Не уж то счастье уходит? Не уж то так быстро?» – подумала женщина и с грустью засобиралась с дочкой в садик, а потом и на работу.
Стоя за прилавком, Марина долго смотрела в одну точку, с тоской вспоминая красивый конфетно-букетный период отношений с Данилой.
Никогда прежде он не позволял себе повысить на нее голос, всегда был заботлив и ласков. Что могло случиться? Так ли хорошо она знает любимого человека, чтобы всецело доверять ему все самое сокровенное? И, в конце концов, почему он не ночевал дома?
– Девушка, покажите мне этот кусочек! – настойчиво отвлекла от грустных мыслей одинокая немолодая дама в коричневом болоньевом плаще и смешном малиновом вязаном берете, из-под которого торчали редкие накрученные пряди седых волос.
Марина просунула руку к стеклянной витрине, на которой залежались большие куски старой говядины.
– Этот?
– Нет, правее, пожалуйста!
– Этот?
– Да, переверните, пожалуйста! Да что ж одни кости и жилы везде, – жалобно простонала вежливая дама в малиновом берете.
– Не нравится – не берите, другого мяса не будет! – грубо оборвала жалобу занудной интеллигентки накрученная Марина.
– Пожалуй, я возьму первый кусочек, только он великоват, а можно порубить на две части?
– Нельзя! Кому я этот обрубок продам? Берёте? – продолжала хамить расстроенная Марина.
– Да, беру, что ж поделать… Что ж вы, милочка, как с цепи сорвались? У вас неприятности?
– Вам завернуть? – Марина готова была сорвать злость на ни в чём не повинной вежливой особе в странном вязаном берете.
– Да-да, заверните…
Марина, заворачивая в серую толстую бумагу кусок старого мяса с огромной торчащей костью и жилами, и сама удивилась своей нечаянно нахлынувшей грубости, но остановиться уже не могла и, плюхнув на весы сверток, почти гаркнула:
– 4 рубля 23 копейки!
– Ох, боже мой, чего ж так много?
– Берёте?
– Что ж мне остается, коли блата в торговле нет… Не волнуйтесь, милочка, все наладится! – покупательница в вязаном берете с нескрываемым сочувствием посмотрела на Марину большими светло-голубыми глазами, чуть дотронувшись до ее плеча.
