– Шкуру бы спустить, – задумалась Марница. – Но приехала я не по ваши души, случайно оказалась тут. Если бы дурак ваш не наговорил мне гадостей с первым же словом, я бы и не ответила так, как ответила. Хорошо. Поверю в неразумение. Тантовых одеть по зиме годно, тепло и чтоб ноги были сухие. Кормить до сыта. Это ясно?
– Понимаю, каждое словечко впрок пишу, – оживился наёмник, расправляя малый клок тросна на краю стола. Сбегал в уголок, добыл из ларца перо и чернила. – Одеть, значит. Оно и верно, едва на ногах держатся. Не углядел.
– Тросны учётные хоть какие есть?
– Брэми, – с душой начал наемник. – Не с чего здесь воровать. Мы не порт строим, малый дозорный двор у воды. Чтобы огонь ночами жечь и отваживать галеры от мелей. У меня в подчинении тантовых – всего полсотни душ. Да ещё наемных из деревень…
– Разжалобил, – зевнула Марница. – Давай так. Ты наведи порядок по своему уму. А я пришлю проверку, не забуду. Через месяц пришлю, это ясно?
– Яснее не бывает, добрая брэми, – просветлел лицом наёмник. – Оно и верно, что на нас время тратить? Батюшка, сказывают, что ни день, вас ждут. Матушка ваша в тоске, на крылечке изволят стоять, даже в лютый дождь…
«Лютый дождь» в сочетании с неподдельным страданием на лице наемника позабавил Марнице. Она ещё разок зевнула. Торопливо доела уху, действительно вкусную. На порог сунулся юркий мужичек, с поклоном передал сверток и исчез. Оказалось – сапоги. Всё рассмотрели, когда свои шкуры спасать надо, они очень глазасты и расторопны – слуги батюшкины…
– Ещё что прикажете? – с должным рвением спросил старший, не решаясь снова сесть на лавку.
– Страфа мне заседлали?
– Дождь сплошной, а ну как вы простынете? – то ли испугался, то ли понадеялся наемник.
– Взваром с малиной отопьюсь, – усмехнулась Марница. Сунула руку в лукошко и нагребла горсть ягод.
Мужик закаменел от недоумения, смешанного с настоящей опаской. Откуда бы среди зимы такому чуду взяться: свежим ягодам, ещё пахнущим тёплым летним лесом? Незнакомым ягодам, вот же диво! Кроме брусники, всё прочие в первый раз увидеть пришлось… Марница заглянула в лукошко. Выбрала две мятых ягоды малины. Выложила в миску, убрав оттуда хлеб в карман, впрок.
– По зернышку посади за домом, – посоветовала она, с любопытством наблюдая, как в наёмнике проступает нечто человечье, ненароком уцелевшее от работящего деревенского мужика. – Это и есть малина.
– Отколь же среди зимы, – охрип тот, двигая миску и жадно рассматривая невидаль, принюхиваясь к запаху. – Душистые… Толковая ягода. Посажу, как же, обязательно. Все зернышки по единому, в рядок.
– Лесовик подарил, – честно ответила Марница. – Его заповедная дубрава начинается недалече. Он кого привечает, тем дарит малину. Но если с топором в лес сунутся или шуметь начнут, огонь жечь…
– Да знаю, – скривился наемник. – Тогда в лучшем случае набегут волки, но бывает и похуже. По осени пожгли деревеньку, так, слух имеется: из лесу сам Ларна вывернулся да столь зверски всем намял бока, что живые упокоенным позавидовали! Да… Три раза я примерялся дать приказ срубить дуб у берега. Но ветерок шумел нехорошо, да и выры ласмские от дальнего берега, вроде, давали посвист злобный. Сей день надумал сосенки свалить по опушке. Так вы оттудова и явились. Опасное здесь место, брэми. Не поверите: воровать боязно!
Марница не поверила, но промолчала. Она здесь – и это тоже надо помнить – одна. Ей разбирать воровство недосуг, ноги мёрзнут, душа просится домой, к мамке под руку. Тантовых теперь, опасаясь проверки, обязательно начнут кормить получше. Вряд ли есть смысл пытаться прямо теперь сделать больше. Не ко времени и не по силам…
Страфа заседлали пегого, не особо рослого и круглобокого, перекормленного, пожилого. Выдали от щедрот толстый плащ, какие рыбаки в дождь носят. Марница прыгнула в седло и покороче прихватила повод. Хмыкнула: в правом кармане плаща отчетливо звякнул металл. «За науку» не забыли заплатить, пытаясь понадёжнее отсрочить проверку… Ну и пусть. Марница устроила лукошко перед собой, махнула рукой наёмнику – да и поехала грязным трактом на восток, чтобы свернуть еще до сумерек к малому трактиру, а назавтра в полдень, если получится, выбраться на большую дорогу, ведущую к столице. Та дорога плавно огибает южный край большой дубравы, которая тянется вдоль границы с Ласмой аж до владений выров ар-Капра.
Клык бешеным своим скоком одолевал такой путь в два дня. Сонный неповоротливый пегий управился за четыре.
