Марница въехала в город на поздней вечерней зорьке, когда, по зимнему времени, на улицах уже малолюдно и тихо. Дождя не было, небо висело низкое, хмуро-розовое. Ветви деревьев были совершенно голыми, промытыми от летней пыли до глянца, влажными. Оттенок вечера лежал на коре и словно бы грел её, намекая на скорую весну. Марница даже выгнула бровь в удивлении: таков лес не бывает даже в последние дни второго месяца зимы, хвойника. Он весной пахнет, когда выры празднуют свой малопонятный людям сезон ангра… По сейчас, если она верно вела учёт дням, семнадцатое или восемнадцатое число, самый разгар непогоды! Время, когда отчаявшись дождаться весны, падает в грязь последний лист. Когда сырость двух месяцев непрерывного дождя так размачивает жухлую траву и опавшие листья, что они общей скользкой бурой плесенью застилает поля, унылые и мрачные… Только ели да сосны стоят зелёные, последняя отрада для глаз – потому и зовется месяц хвойником. Неужели дожди шли усерднее обычного, закончились раньше срока и слякоть уже чуть подсохла, ведь лужи куда меньше, чем ожидалось? Да и елки, если припомнить, вдоль тракта стояли празднично-яркие, готовые выстрелить свежей зеленью молодых мягких побегов. Чудно…
Мама стояла на крыльце, точно как пообещал Кимочка. Всплеснула руками, ослабела и присела на ступеньку. Видно, и ей ожидание обошлось непросто. Шутка ли, столько событий в одну зиму скопилось… Будь они водой – не всякая плотина выдержала бы напор!
– Маря, да на тебе лица нет! – охнула мама знакомо, ожидаемо. – Похудела-то как… И черна, как прокопченная. Маря, иди в дом. Эй, там! Живо, примите страфа! Князю-батюшке скажите, радость у нас, Маря приехала, добралась домой. Ну, идём, идём. Маря, сейчас воды нагреют, ты уж платьишко-то перемени с дороги, иззябла ведь, иззябла… А я пока на стол велю собрать. Приехала, вот радость! Мы всю зиму гадали, где пропала, цела ли.
Мама суетилась уютно, сетовала и обнимала, гладила по голове и журила. От тепла дома и покоя, наполнившего душу, плечи почему-то сразу согнулись, накатила слабость. Захотелось плакать и жаловаться, сидеть в халате и ровно ничего не делать… Девки из прислуги, толковые и молчаливые до удивления, споро натаскали воды, помогли раздеться. Подали полотенца после мытья. Принесли новое платье. Княжеское: с кружевом, каменьями и золотой вышивкой. Марнице оно не понравилось, но спорить не осталось никакого желания. Тем более, девки помогли натянуть на ноги толстые пуховые носки и поверх – мягчайшие башмачки валяной шерсти. Проводили до столовой и удалились всё так же молча, даже не перешептываясь и не хихикая у кулак.
– Мам, слуги у вас немые? – изогнула бровь Марница, от порога с удивлением осматривая обновлённую столовую.
Прежде тут собирались наёмники, длинный стол был удобен для гулянок, по сторонам его стояли стульчики, много, все не особо удобные. Только место отца, более высокое и просторное, во главе стола, выделялось из общего однообразия.
Длинный стол исчез, новый – круглый и небольшой – занял место поближе к окнам. Появился очаг с живым огнём, обложенный камнем и украшенный бронзовым узором. Кресел было всего три, для семьи. Князь сидел у самого очага и с удовольствием глядел в огонь: мать угодила его страсти к теплу, переделывая комнату по своему разумению. Марница прошла от дверей и неуверенно, бочком, подвинулась ближе к отцу. Отметила: за зиму он чуть раздобрел, лицо приобрело здоровый цвет, плечи расправились, во взгляде образовалась незнакомая прежде спокойная обстоятельность.
– Приехала? – уточнил князь, качнулся вперед и ловко поймал за руку. Дёрнул, без церемоний роняя к себе в кресло. – Монька, сколько помню себя, не держал тебя на коленках! Ничего, не отощала, зря мать причитает. Вполне справная девка. Не косись на дверь, ожидая Купу, я тоже могу пожалеть тебя. Чем я хуже? Давай, растолкуй: откуда ты взялась посреди леса, да так, что ждали с юга, а явилась с севера. Монька, я тросн твой получил. Жениха подыскала, вроде и сговор уладила, всё – меня не спросясь. Ну да и пусть, не стану упираться. Ар Сорг здесь гостил, про него много говорил. Мол, толковый, выры к нему имеют большое уважение. Это для Горнивы полезно. Да и тебе удобно: мужик он, так я понимаю, до власти не жадный, до княжьих дел не охочий. Тебе укорачивать руки не возьмется, меня не отравит к Пряхе прежде срока…
Из всего, что помнилось в доме, прежним остался только отцов любимый халат – толстый, тёплый, богато расшитый южным узором и украшенный дорогими искристыми камнями. Было ново и непривычно сидеть, ощущая сильную отцову руку, упрямо гнущую к плечу, гладящую по голове. Зато слова звучали хоть и нежданные, но приятные, нужные. Кима здесь, оказывается, готовы принять. Она-то боялась как раз отцовского гнева. Ей ли не знать, сколь ужасен и разрушителен тот гнев!
