В метнувшейся через тропу белке снова почудился нахаленок Фимка: ему самое то, рыж и говорлив. Большой дикий бык, это название Марница слышала от Кима, показался сразу негодным для подвязывания пояса, иной он.
Марница с ужасом глянула вперед: вон уже опушка, виднеется. Неужели не углядела? Слева мелькнула полянка, земляничник парадно раскинулся, украшенный бусинами алых спелых ягод. Бурую тушу спящего зверя Марница не сразу и приметила в тени под кустами. Опасливо покачала головой: ну и здоров! Кимочка ростом поменьше и куда как полегче сложением. Захотелось отвернуться и пройти дальше, но что-то натянулось в душе, не отпустило. Может, опушка показалась слишком уж близка… Или поясок сделался потяжелее прежнего. Марница осторожно прокралась вплотную к зверю. Спит… Сладко, глубоко, беспробудно. Устал? Вот досада: даже в глаза не глянуть! Видом страшен. Мех длинный и плотный. Бурый. Если припомнить, таков оттенок волос у Кимочки – тоже бурый, разве выцветший изрядно, досветла вылинявший. Видом зверь сильно похож на человека: лапы вроде рук, только с когтями. Ног две и людским они смутно подобны, но покороче в сравнении с телом. Да как по сходству выбирать? Чем заяц похож на Кимочку?
Марница села на кочку и сердито смахнула в ладонь ближнюю ягоду. Земляника оказалась пахучей и сладкой. Припомнилось: Ким любил угощать Тингали. Всякую ягоду он обожал и собирал бережно, в охотку. Марница кончиками пальцев погладила мех. Теплый, приятный на ощупь, хоть и жесткий. Уходить от зверя не хотелось. Дышал он вроде бы как следует – почти знакомо. Поясок лёг в руку охотно и сразу.
– Глупость делаю, – обреченно укорила себя Марница. – Мой Кимка пастушок, а не эдакая гора меха с когтями. Кимочка! Ким!
Зверь не откликнулся и не проснулся. Вроде чуть иначе вздохнул, поглубже – и только. Марница упрямо тряхнула волосами и попробовала приподнять тяжёлую лапу. Положила на колени. Продела снизу руку с пояском. В глазах предательски защипало. То ли от жалости к себе, то ли от новой волны сомнений, подтачивающих остатки решительности. Узелок на поясе получился неплотный. Марница не стала вязать его повторно, бантом. Ну и пусть так. Глупости как ни украшай, умнее они не покажутся. Опять же, решенного не перерешить. Как Ким говорил: сделанное – сделано…
Марница встала и быстро, почти бегом, направилась к опушке. По сторонам она больше не глядела. И не оборачивалась. Зачем?
Едва лес остался позади, небо затянуло серостью, холодный ветер рванул ворот куртки. Бросил за шиворот пригоршню дождевых капель с ветки. Зябко, пасмурно – зима… Даже ледок тонкий, редкий для здешней погоды, дыбится коростой на лужах. Каша полужидкой воды чавкает под ногами. Куда идти? Марница огляделась, усердно кутаясь в дареную куртку. Подумала куда нежнее о нахальном рыжем Фимке, собравшем в путь достойно и с толком. Ягодой угостил да теплой одежкой снабдил. Небось, он и на опушку вывел с умом.
Издали, из стылого тумана, смешанного с дождем, донесся невнятный звук. Стучат упрямо и часто – только люди могут творить свои дела в непогоду, не отгораживаясь ленью и не отдыхая. Марница усмехнулась. Вполне возможно, исполняют очередное батюшкино повеление. Ему и прежде не стоило намекать на преграды на пути к замыслу. А теперь, когда он назвался князем и заполучил полную власть в руки…
Шаг ускорился сам. Подгоняли и холод, и поспешность. Домой! Она устала, она душой иззябла, сомневаясь и выбирая. Ким твердил: мама ждёт и глядит из-под руки. Хорошо бы это было правдой. Мама – она ведь всё поймет. Ей можно уткнуться носом в передник и реветь в голос, не думая, как при этом смотришься.
Ноги резво вынесли из редкого подлеска на дорогу, по ней, утопающей в грязи, то и дело ныряющей в длиннющие лужи, удалось подобраться вплотную к источнику шума, даже не продрогнув до костей. Зато от увиденного сделалось мутно и горько на душе. Кончились сказочки, вот тебе, Маря, быль, как она есть.
Марница сухо и зло усмехнулась. Чего ещё она ждала?
По колено в грязи, иззябшие и понурые, копошатся тантовые куклы. Да, превращать людей в таких вот безвольных и жалких рабов теперь запрещено. Однако же прежде их наделали немало. И тех рабов, до смены закона испробовавших иглы тант, уже лишенных себя, не возбраняется использовать на простых работах. Кормить велено сытно и обращаться с ними без грубости… Порой это исполняется, а порой и нет. Здесь Горнива, край людей. Выры за делами не надзирают. А князь… Ей ли не знать, кем батюшка был по молодости и как он ценит людей: по-своему, по-наемничьи. Куклы неловко поворачиваются, иногда падают и снова поднимаются. Волокут бревна, увязывают веревками, стучат молотками. Жидкая затоптанная до равномерной каши грязь тянется от холма вниз, до самого берега серой зимней большой воды…
