– Забылись пчёлы, стали невидалью, вернутся былью, – пообещал хозяин. – Мёд надо восстановить. Польза в нём для здоровья и удовольствие немалое. Чего более, и не скажу. Ну, идём. Буду по правилам слова говорить, Марьку в жёны просить. Интересно я перелинял, вроде – повзрослел, что ли? Пока сам не соображу. И чего упирался, куда глядел, когда Маря вон – под боком имелась… Надо было на весну свадьбу-то двигать. А не на осень.
За столом уже сидел на почётном месте князь, весело щурился и наблюдал переполох в дочкином хозяйстве. Ни слова не возразил, когда бурый прихватил Марницу под руку и уволок в коридор, плотно прикрыл дверь. Глянул пристально, и Марнице показалось: глаза у него помельче стали, а взгляд – потяжелее. Весь иной, неловко такого назвать зайцем… Привыкать к облику заново придется. Хотя душе спокойно, и никаких нелепых сомнений в ней нет. Ким вернулся иным – да только разве зайцы в лесу хозяева? Это пока лукавые лесовики плетут детские сказочки, они на длинноухих похожи… Большая рука сгребла за плечи, прижала плотнее.
– Маря, давай сразу уговоримся, – буркнул Ким, смиряя свой новый голос, низкий и басовитый. – Что мое – то мое. Замечу, что не на меня глядишь, озверею. Озверею – в лес развернусь и уйду. Молча. Шкура бурая, она очень даже ловко на плечи ложится, Маря. Да вот – слезает трудно. Утром постригусь, усы заведу плетеные, как у Ларны. На человека чуток поболее похож стану. Годится тебе такой мужик?
Марница кротко кивнула, прижимаясь плотнее к новому Киму, торопливо гладя плечо и пытаясь сообразить, как же он есть-то будет с такой дикой бородищей? Кроме глаз на лице ничего и нет незаросшего… В лохматости пропал, сгинул, даже след внешности прежнего пастушка, разве глаза его, чуть лукавые и добрые…
– Ты сказки плести не разучился? – уточнила Марница, хотя ответ уже ничего не менял. Потянулась обнять. – Вот всех устрою и приду проверять.
– Я новых много усвоил, из канвы потянул, – отозвался Ким. – Пошли. Буду сказывать, что следует – но никак не сказки… Твой отец ждёт. А глупости из головы выбрось. Придёт она среди ночи! Ты князю дочка, твое дело честь беречь и меня в озверение не вводить. Так что не липни, сама оттянула свадьбу на осень.
– Раньше тебе и то казалось рановато, – довольно хихикнула Марница.
– Раньше я из лесу явился сестре помогать, а ей, девке глупой, было шестнадцать лет. Теперь вот у меня иная тропка до опушки легла и проводник иной, – вздохнул Ким. – Лес сказок, Маря, потому и безвременный, что каждый в нём черпает то, что готов принять. Я сам зачерпнул, когда в песках змея заломал. И ты добавила, поясок повязывая. Пошли.
– А где теперь Тинка – знаешь?
– Почему бы и не знать? На галере. Носом хлюпает, Ларна её утешает, плывут они. Скоро в Усени пристанут и сюда, может статься, направятся. Тогда к началу преля подоспеют. Десять дней, – заинтересованно буркнул Ким. – Успею ягодник разбить. Да и берлогу надо осмотреть, под себя переделать.
– Берлогу? – хихикнула Марница, открывая дверь.
– Все беры живут в берлогах, – обстоятельно согласился Ким. Сел за стол и глянул на князя. – Так что, сложно говорить, по правилам, или так сойдемся? Всё одно её не упущу.
Мой сон, в котором умирал выр, привёл к странным последствиям: я не расставалась с палкой Вузи от рассвета и до заката, упражняясь с удивительным для себя самой упрямством. Полагаю, те же размышления вынудили Ларну задавать гребцам быстрый ритм и не делать ни единой лишней остановки в портах, зато всякий раз выкликать выров дозора и просить тянуть канаты хоть день. Думаю, ни одна галера, никогда, не имела хода, подобного по скорости нашему.
Мы едва успели глянуть на острый мыс, обозначающий во всех лоциях окончание широкого канала меж землями Арагжи и краем ар-Нашра – и сменные выры вновь натянули канат. Галера направила свой нос на север, и с каждым днем погода всё более походила на обычную для родных мест, предвесеннюю. Пронизывал холодный ветер, дождь срывался из хмурых туч… И вместе с ветром и шёпотом капель по воде наползала болезненная, зыбкая раздвоенность.
Всё моё тело ныло, но ещё сильнее болела душа: сомнения превращали её пространство в такое же рябое и мутное зеркало, как водная гладь, иссеченная всплесками капель. Это не волны, море спокойно… но и покоя в нем нет. Словно нечто надорвалось и не желало вставать на прежнее место, расправляться и проясняться. Чтобы хоть как-то изгнать смятение, палка Вузи очень и очень хороша. Так мне казалось и в первый день, и во второй, и даже в третий от памятного сна. Я уставала до полуобморочного состояния и задрёмывала прежде, чем успевала порадоваться: сегодня опять обойдётся. Не провалюсь в тьму неявленного и не станет она меня душить и топить, забивая горло и лишая даже права на крик о помощи…
