– Нет.
– А где прежняя уверенность? – насмешливо изогнул бровь этот злодей. – Тинка, меня обманывать и не пробуй, мала ещё. Значит, снова мы столкнулись с причудами канвы. Хуже: мы наблюдаем построение отношений изделия всемогущей брэми Ткущей, именуемого миром и явью, с нашей упрямой и совсем не всемогущей брэми вышивальщицей. Которая норовит взять на себя больше, чем полагается людям. Так?
Я всхлипнула и, позорно провалив очередную попытку стать взрослее и разобраться во всём без помощи, уткнулась в его руку. Сразу стало гораздо лучше. Ларна хмыкнул, сгрёб меня вместе с одеялами и прижал, уложив голову себе на плечо. Погладил по волосам. Проклятущая рябь сомнений отдалилась, приутихла. Хорошо быть котёнком, которого спасает этот бывший выродёр. Очень даже хорошо… Я вздохнула. Завозилась и прижалась щекой к его плечу ещё плотнее.
– Тингали, тебе мешают жить не твои ли нитки? Я сперва не обратил внимания, а теперь виню себя. Ким после большого шиться заново наполнял тебе душу своими сказками. Я не умею… – Ларна виновато шевельнул плечами. – Вот ты и болеешь. Как помочь при столь незнакомой болезни? Я не умею плести сказки, не мое это, понимаешь?
Он грустно улыбнулся, погладил меня по голове и замолчал, заботливо поправляя одеяло. Хол вернулся, подал чашку с отваром трав. Пахли они и впрямь лесом, родным и очень важным для меня. Пить было приятно, словно малая часть отданных Киму ниток души вернулась и на место улеглась. Ларна ещё чуток помолчал и начал негромко рассказывать. Не сказку, нет. Быль. О том, как он жил в рыбацком поселке и как вышел в море на старой рассохшейся лодке. Мы недалеко от тех мест проплыли, возле острого и узкого мыса земель ар-Нашра…
В рассказе Ларны во всю цвело лето, берега донимал зной, с юга через пролив тёк над водой и не впитывал её влажности ветер суховей. Он был горячий, он обдирал горло до хрипоты голоса. Но упрямый Ларна, тогда – пацан и неумеха, вышел в море. Хотя все прочие остались по домам: погода такова, что рыбы у поверхности нет. А он купался, нырял, смотрел на небо и солнце из глубины, и казались они перламутровыми, колышущимися, сказочными.
Он до того увлекся, что не заметил, как в считанные мгновения небо заволокло пеленой облаков. Ветер сменился, задул с севера – и такое началось… Я покосилась на люк трюма: глаза Хола видны у края проёма, на досках лежит тень и выдаёт положение Малька, сидящего совсем рядом, чтобы ни слова не упустить. Тихо на палубе так, что нет смысла сомневаться, все слушают капитана. Оказывается, он умеет и истории выплетать – зря сетовал, что не его это дело…
– Тогда я впервые попал в большой шторм, – задумчиво и почти мечтательно вздохнул Ларна. – Восход был цвета крови растерзанного бигля, тучи казались клочьями его меха, заляпанного той же кровью… Жуть скручивала от одного взгляда, Тинка. Море во все стороны ровное, пустое, и я на своей лодке, которая и в безветрие набирает воду через щели. Один на всём свете, и тишина нерушимая. Глянешь в воду – там отражается твоя перекошенная рожа. Словно оба мира сошлись, тут ты ещё жив, а внизу – в опрокинутом зеркале вод – тебе, покойничку, уже всё едино, там дуракам самое место.
Он усмехнулся, погладил свои длинные усы. Пропустил меж пальцами, ощупал подвески – знак ар-Бахта и золотые иголки. Тишина сделалась невыносимой, мы все уже с головой увязли в его истории и нас трепал страх ожидания шторма. Глупо – ведь вот он, Ларна, выжил, сидит рядом.
– И дальше? – не выдержала я. – Мне уже жутко. Одной на всем свете да перед лицом бури.
– Дальше… – он снова улыбнулся. – Тинка, меня, может статься, тогда и переломило, перевернуло в нынешнего Ларну. Смотрел я на отражение в воде. Смотрел… Нагнулся, оно потемнело, смазалось рябью первого предштормового ветерка. Словно бы утонуло. И страх мой весь, сколь его есть, тоже ушёл на дно. Ну, не вернусь я на берег, что изменится в мире? Ничего. А если сдамся и примусь труса праздновать, тогда очень даже изменится! Весь мой мир рухнет. – Ларна прищурился и хмыкнул. – Я был глупый и азартный, как малолетний выр. В тучах блестели синими окнами чистого неба глаза моего бога. И я сказал ему: что ты вытворяешь? Весь рассвет в крови, безобразие. Я сказал: ты устраиваешь шторм просто для уборки в доме, ведь так?
– Он ответил?
– Делать ему больше нечего, как трепаться с пацаньём, – рассмеялся Ларна. – Взял бадейку у себя там, в тучах, и ка-ак ливанул вниз! Да с размаху… Я видел, стена дождя шла с севера, тёмная, сплошная. Сперва ветер ударил и смял тряпку старого паруса, хоть я и убрал его, плотно подвязал. После сразу ливень окатил и утопил… Нет, он со мной не разговаривал. Я не склонен верить в болтливых богов. Но мужик он толковый: на берег вышвырнул, пожалел. Сколько вспоминаю тот шторм, столько удивляюсь. Меня должно было унести невесть куда, в Арагжу и далее на юг! Но выбросило на камни у самого родного поселка. Чудо…
Он подмигнул, на палубе дружно вздохнули, зашевелились. Ларна прислушался, хмыкнул и громко сообщил команде:
