— Предатель! — звенело у него в голове. — Клятвопреступник! Ты обещал отцу, и ты нарушил данное тобой слово!
Он — хуже, чем убийца. Хуже, чем трус.
Всем своим сердцем Уульме хотел повернуть время вспять. Никогда бы он даже не помыслил ни о каких подвигах, а, лишь заслышав неприятельскую поступь, бросился бы назад в Угомлик.
Он мотнул головой. Может, и сон все это? Может, ему просто привиделись все эти ужасы, а на деле он крепко спит в своей постели и поутру проснется? И живым окажется Лусмидур, и не будет никакого набега рийнадрёкцев…
Но глумливая и жестокая правда вновь и вновь ударяла ему в голову: ПРЕДАТЕЛЬ! ПРЕСТУПНИК! Возжелал славы более чести и поплатился за это. Обрек всех, кто уповал на него, на страшную смерть. Предал отца, великого воина Мелесгарда, который так гордился своим сыном и всем ставил его в пример.
От этой мысли, что отец его ошибся в нем, Уульме безмолвно затрясся.
— Прости, отец! — прошептал он. — Прости, что обманул я тебя. Прости, что не стоил твоего доверия и любви.
Он вспомнил мать, теперь быть может, уже мертвую, ее глаза и звонкий голос. Она так любила его, баловала и все прощала. И всегда помогала. Сколько же она сделала для него, его мать. А он отплатил ей злом за добро…
— Прости меня, мама! — шептал Уульме, жалея и своих отца с матерью, и самого себя. — Прости, что породила на свет предателя да отступника.
Он долго сидел так, обняв руками колени и положив рядом с собой свой богатый кинжал. Ему уже не было страшно, лишь тяжелая неотвратимость во весь рост встала перед ним. Теперь пути назад нет. Он не сможет вернуться домой да покаяться перед теми, кто остался жив. Не сможет больше смотреть в глаза всем другим воинам и слугам, не сможет носить больше имя Мелесгарда…
Огонь потух. Страшное марево исчезло, и лес налился гнетущей безмолвной чернотой. Уульме напрягся — тишина никогда не сулила ничего хорошего. Если даже сама природа смолкает и настораживается, значит, дела плохи. Но как он ни вслушивался в немую тьму, так ничего и не услышал.
От отупения Уульме задремал. Только под утро его разбудили голоса всадников, прочесывающих лес. Уульме подобрался словно волк, изготовившийся к прыжку. Казни он не боялся, его страшил позор. Несмываемым пятном он покроет свой род, очернив всех своих предков. Уж лучше он убьет себя сам. Но в ту ночь боги сжалились над ним, и никто его не нашел. Он так и остался сидеть на месте, сжавшись в комок и приготовившись расстаться с жизнью.
Лишь с первым лучом солнца юноша отважился встать и подойти поближе, чтобы своими глазами увидеть обугленный остов родного дома. Угомлик был нетронут. Защитники не подпустили врага, у самого порога бились за свой дом и отстояли его. Ночью полыхали деревянные беседки и сухие межевые колья, которых подожгли, чтобы напугать рийнадрёкских коней.
Уульме вытащил меч из ножен Лусмидура и вложил его в руки друга. Таким его и найдут — не расстающимся с оружием и после смерти. А ему нужно идти. Навсегда.
— Прощай, Лусмидур! Скоро свидимся! — сказал он и поцеловал друга в ледяной лоб.
И, бросив последний взгляд на Угомлик, Уульме побежал прочь.
Разбудили его на рассвете. Один из подмастерьев, забыв о почтительности, ворвался в мастерскую.
— Мастер! — гаркнул он над самым ухом Уульме. — Мастер! Неужто слухи не лгут?
— Какие слухи? — спросил Уульме, не понимая, почему обычно спокойный и сдержанный работник так громко кричит и трясет его за плечо.
— Говорят, ты привел к себе в дом девицу?
— Привел, — кивнул Уульме. — И оставил на ночь.
Глаза работника чуть не выпали из глазниц.
— Ты хоть знаешь, кто она?
— Служанка, — пожал плечами Уульме.
— Ты привел к себе сестру Иркуля! — едва выдавил из себя работник. — Керу Иль!
Всю ночь Иль не могла сомкнуть глаз. Она не могла поверить в то, что случилось с ней за один единственный вечер: она, впервые в жизни решившись ослушаться своего брата, правителя Нордара Иркуля, сбежала из дворца и чуть не стала жертвой пьяных животных, не признавших к ней керу.
Сердце Иль гулко стучало, а кровь то приливала, то отливала от лица. А от воспоминаний о том, как какие-то похотливые нордарцы хватали ее руками, смрадно дышали винными парами ей в лицо, грязно шутили и тянули к себе, Иль начинало мутить. Ей хотелось сбросить с себя платье и погрузиться в чан с водой, чтобы смыть с себя даже память об их прикосновениях.
Она помнила и то, как кто-то высокий и крепкий, нечисто говоривший на нордарском, увел ее прочь, но, как ни старалась воскресить образ своего спасителя, вспомнить его лица не могла.
Иль пригладила свои волосы, поплотнее запахнула полы мужского халата и тихонько вышла в горницу.
