— Точно, гневается, — решила Иль и задрожала. Беркаим живописала гнев нордарского мужа так ярко, что Иль будто бы наяву увидела, как разъяренный Уульме замахивается на нее кулаком.
— Все хорошо, господин, — тихо ответила она, опуская голову.
Уульме вздрогнул.
— Как ты назвала меня? — спросил он.
— Господин… Прости, господин. Беркаим сказала мне, что жены называют так своих мужей…
— Я тебе не муж! — резко сказал Уульме. — А ты мне — не жена!
Он ждал чего угодно от маленькой керы, но только не того, что она зальется слезами и осядет на чисто выметенный пол.
— Принцесса? — робко спросил Уульме, не зная, что ему говорить и что делать.
Но Иль не унималась. Горькие слезы ручьями текли по ее гладким щекам, а безмолвные рыдания сотрясали тело. Иль не голосила, не выла, не каталась по полу, не рвала на себе волосы, но Уульме ужаснулся тому отчаянию, которое, словно бездна, поглотило керу. Он нерешительно подошел к ней и погладил по голове, коря себя за то, что стал причиной таких тяжких страданий. А потом он и сам не понял, как осторожно обнял ее.
— Я не хотел обидеть тебя! Видят боги, я бы расплатился кровью, чтобы не видеть твоих слез!
Иль успокоилась не сразу. Еще долго она вздрагивала всем телом и украдкой длинными черными волосами утирала слезы. Уульме продолжал обнимать ее, осторожно, словно хрупкий цветок. Наконец, Иль подняла голову.
— Ты сказал, что я тебе не жена, — проговорила она дрожащим голосом. — Значит, что я не угодила тебе. Что противна твоему взору и слуху. Ты ушел и не возвращался домой, не желая видеть меня, а когда вернулся…
Она не смогла договорить, так как снова заплакала, но Уульме и так понял, что он сделал, когда вернулся.
— Ты прекрасна, словно весна, — хрипло проговорил Уульме. — И до конца дней своих я буду казнить себя за то, что обидел тебя. Но, видят боги, я не того не желал. Я лишь хотел сказать, что ты — не жена, а дорогая и почетная гостья. А я для тебя — не муж и не господин.
Кера отстранилась от него.
— Беркаим… Стряпуха… Она сказала, что я должна стараться понравиться тебе, прислуживать и оказывать почтение…
— Я поговорю с ней, — пообещал Уульме. — Беркаим сказала так, не зная меня. Никогда я не попрошу у тебя служить мне. Никогда не причиню тебе зла.
Слабая улыбка озарила лицо Иль.
— Правда? — спросила она.
Уульме кивнул.
Иль встала, оправила на себе платье и хитро улыбнулась.
— Тогда я покажу, чему я научилась за эти дни.
Она принесла заранее заготовленный кувшин с водой и большой медный таз.
— Беркаим сказала, что нордарки поливают своим мужьям, когда те возвращаются домой. Хоть ты и не мой муж, я тоже хочу тебе полить.
В полном замешательстве Уульме медленно стянул с себя рубаху, обнажив широкую спину с грубо зажившими бугристыми шрамами, и наклонился над тазом.
Иль протянула Уульме полотенце.
— Я — нордарка, но никогда не слыхала о таком обычае. В нашем дворце был большой и глубокий водосток, куда можно было погрузиться целиком и смыть с себя всю грязь.
— В моем прежнем доме он тоже был, — неожиданно для себя сказал Уульме.
— Ты жил во дворце? — открыла рот Иль.
Лгать он не мог.
— Жил, — ответил он. — В другой жизни.
Много дней уже Ойка жила в Угомлике. Поначалу она была уверена, что как только у нее достанет сил стоять на ногах, ее тот час же приставят к работе, но дни шли за днями, а хозяева замка даже не помышляли о том, чтобы отправить ее в людскую. Ойку поселили в большой светлой комнате, пошили для нее новых платьев и на убой кормили мясом и сладкими пирогами. Никогда прежде Ойка не получала столько заботы разом, а потому хотела как можно быстрее отплатить хозяевам замка за их доброту.
Едва она оправилась от несостоявшейся казни в Олеймане, как попросила принести ей вещи на штопку.
— Я умею, — взросло объяснила она изумленной Зоре свою просьбу. — Да и не дело служанке валяться без работы.
— Ты здесь гостья, Ойка, — мягко отказала ей Зора. — А штопать есть кому.
Она осторожно перебирала тяжелые красные пряди, заплетая их в сложные косы и изо всех сил стараясь сделать так, чтобы сердце Ойки, познавшее столько горя, мало-помалу оттаяло.
Вида, который с самого первого дня привязался к девочке, принес ей целую гору игрушек и, примостившись рядом, стал помогать рассаживать их на постели.
— Забавляйся! — со смехом наказал он своей новой подруге.
А Ойка, у которой впервые в жизни появились настоящие игрушки, только восхищенно смотрела на наряженных в шелковые платья кукол с завитыми каштановыми локонами, не решаясь даже дотронуться до такой драгоценности.
— Что ты, Вида! — испуганно пискнула она, когда юноша протянул ей покрытую лаком деревянную лошадку. — А если я сломаю?
— Так новую сделают. — пожал плечами Вида.
У Ойки аж сердце заходилось, когда она глядела на своего спасителя. Ей непременно хотелось тоже совершить что-то такое, чтобы показать ему свою благодарность, но как она ни ломала голову, ничего не приходило ей на ум.
— Хочешь, я расскажу тебе про обход? — предложил Вида, покончив с игрушками.
— Хочу! — горячо прошептала Ойка, изо всех сил борясь с желанием взять Виду за руку. — Очень хочу!
