Только под вечер Вида проснулся. Ветерок был уже собран в дорогу и стоял, недовольно сопя. Ни Ваноры, ни Игенау Вида не докричался и решил, что они ушли в лес, оставив его сладко дремать. Наказав старому псу стеречь дом пуще прежнего, юноша вскочил на коня и двинул в Угомлик.
Как он и думал, никто из домашних его не ждал.
— Сынок! — ахнула Зора, когда он ворвался в обеденую залу, где сидела вся семья.
— Вида! — завопил Трикке, увидев старшего брата.
Даже всегда немногословный Мелесгард не мог скрыть своего изумления.
— По дому я стосковался, — пояснил свое появление Вида, скидывая с себя плащ и стягивая сапоги. — Обрыдла мне эта столица!
— А как же ученье? — строго спросил Мелесгард.
Вида пошарил в кармане штанов и достал оттуда мятое письмо, написанное рукой его наставника.
— Упражнятель меня отпустил. Я всю его науку выучил заранее.
Все сели ужинать. Вида, замолкая только для того, чтобы отправить в рот очередной кусок, рассказывал родным о том, каких чудес он навидался в Неммит-Соре. Раньше он частенько бывал в Олеймане, городе тоже хоть и большом и красивом, но всяко не таком роскошном, как славная столица, поэтому ему было с чем сравнить. Трикке слушал его, разинув рот.
— Улицы там широченные. По ним три, а то и четыре повозки могут разъехаться! И дома высокие. И цветы кругом. Ветерок все привыкнуть к их густому духу не мог — только мы за ворота, как он чихает и носом дергает. В ученье и так и эдак было. Сынки тамошних важных особ рыдьмя рыдали, а мы, кто из Северного Оннара, покрепче будем.
Он нарочно не сказал о том, что Кестер, как и изнеженные городские сынки, тоже, бывало, в голос кричал.
— Это хорошо, — одобрил сына Мелесгард. — Низинцы всегда крепостью отличались. Я помню, как на войне нас вперед ставили, а их — назад. Они тонкие да звонкие, как струна, а мы супротив них буйволами казались.
Зора, откинувшись назад, молча любовалась сыном. Ладный, статный, румяный, Вида считался парнем хоть куда и так, но широкая безыскусная улыбка, задорный блеск глаз и громкий сочный смех делали его настоящим красавцем.
— А девки там были? — неожиданно спросил Мелесгард. — Приглядел себе кого?
Вида даже сначала и не понял вопроса.
— Были, да. Дочка упражнятеля была, да у одного из наших сестра… А! — догадался он. — Не приглядел. Я ж учиться поехал, а не с девками миловаться… Да и если б даже захотел, то не смог — сил ночью было только на то, чтоб до койки доползти.
Если Мелесгард считал, что Виде пора уже и начать искать себе невесту, то Зора видела, что сыну ее еще рано даже думать о женитьбе. Отправляя его из дома, она боялась, что в Неммит-Соре какая-нибудь шустрая девчонка окрутит ее красивого простодушного мальчика и оставит при себе в столице, но, услыхав заверения Виды, что он о девках даже не думал, облегченно выдохнула.
А Вида, хоть и не солгал матери с отцом, но и всей правды не рассказал. В столице у него и впрямь отбою от девок не было: юные горожанки, едва приметив статного юношу, тотчас же начинали краснеть, перешептываться и глупо хихикать. Вида был не прочь познакомиться, но стоило ему подойти к ним с приветствием, как дурные девчонки с визгом от него убегали. Он не мог понять таких странных повадок и потому очень скоро бросил даже смотреть на них. Ежели им угодно зазря артачиться и строить из себя набитых дур, то и пускай! Не сильно-то и нужно! Но больше всего он был раздосадован тем, что даже горемыка Кестер сдружился с дочкой упражнятеля, а он ни с одной за все лето толком и не поговорил.
— Ну, иди спать, сынок, — поднялся со своего места Мелесгард. — Дорога была дальняя.
Трикке тоже подскочил.
— Я провожу! — предложил он и, взяв брата под руку, отправился с ним наверх.
Виде должно было исполниться шестнадцать, а Трикке был всего на два года младше, но разница между ними была огромной: если Вида уже сложился и созрел, то Трикке выглядел сильно младше своих лет — высокий, но тонкий, с узкими плечами и плоской грудиной, с белым лицом, с высоким девичьим голосом и мягкими каштановыми волосами, он ни в какое сравнение не шел со старшим братом. Трикке каждый день разглядывал в зеркало свой подбородок, надеясь, что на нем пробьется жесткая поросль, но такая желанная Трикке борода все никак не хотела расти. Если про Виду говорили, что он из скороспелых, ранний, то Трикке называли поздним. Но Трикке Виде не завидовал, а лишь хотел быть на него похожим.
— Я скучал по тебе, — несмело сказал он, когда они дошли до покоев Виды, мысленно ругая себя за столь немужественное проявление чувств.
Вита толкнул дверь и пропустил брата вперед.
— Ты погоди, я только мешок развяжу.
Из дорожной сумки он скоро выудил серебряный кулончик в виде кинжала и протянул Трикке.
— Это тебе подарок. Я и матери с отцом привез, но уж завтра одарю.
Трикке тотчас же надел кулон на шею, оставив болтаться поверх рубахи. Пусть все его видят!
— Я тоже скучал, — добавил Вида, целуя брата в макушку. — Я теперь из дому ни ногой. Не нужно мне — нажился я в столицах.
И Трикке, услыхав такие речи, повис у него на шее.
