— Твое неповиновение чуть не привело к тому, что ты стала женой человека куда более недостойного, чем старый казначей, — сказал Уульме.
Иль вспомнила свое ночное приключение и задрожала.
— Я знаю. Но казначея я бы к себе не пустила. Я бы не стала ждать свадьбы, а приняла бы яду. Или прыгнула бы со стены на голые камни. Или вспорола бы себе живот! Или…
Уульме встал из-за стола и поклонился Иль.
— Я не видел такой храбрости очень давно.
Он высыпал перед Иль горсть монет — среди них были и золотые — на тот случай, если кера захочет купить еще платьев или бус, и стал собираться обратно в мастерскую.
— Куда же ты? — спросила Иль. Она ждала, что хотя бы сегодня Уульме останется дома.
— В мастерскую, принцесса. Не стану тебя смущать.
Он ушел, притворив за собой дверь, а Иль так и осталась сидеть, не зная, как ей вести себя дальше.
Однако дни шли за днями, и Иль все больше и больше привыкала к свободной жизни и даже уже не вспоминала ни об Иркуле, ни о той роскоши и великолепии, которые ей пришлось оставить. В столь юном возрасте быстро забываются и радости, и печали. Новая жизнь простой нордарки пришлась ей по вкусу — она могла целое утро бродить меж базарных рядов, деловито щупая, оглядывая и пробуя на вкус. Вместе с Беркаим она жарила, тушила, пекла и варила, едва успевая присесть за весь день. Вечерами она училась шить и плести из бисера нашивки на платки, рукава и подолы платьев. Такая простая работа нравилась ей, ибо напоминала ей о том, что все, что она делала — делала по своей воле.
Уже давно отзвенела зима, когда Ойка, поддерживаемая Видой и с ног до головы закутанная в шали, вышла из замка в сад. Хотя снег уже сошел, еще не все деревья успели обрядиться в свой весенний наряд — многие стояли, чернея голыми стволами и узловатыми ветками. Синим пятном высились могучие ели, росшие особняком от нежных яблонь и слив, только готовившихся дать цвет. Воздух пах мокрой от дождя землей и сопревшей за зиму листвой, из-под которой пробивалась молодая трава. Ойка долго стояла, глядя на то, как переливаются капли на зеленых листочках.
— В Олеймане такого не бывает, — прошептала она, нюхая воздух. Большой город и впрямь и зимой и летом пах навозом, вином и пылью.
Вида даже не стал спрашивать, что так восхитило его маленькую подругу — он и сам вдыхал полной грудью этот терпкий запах, исходивший от черной земли.
— А хочешь спуститься вниз с холма, к самому лесу? — предложил он. Внизу было еще лучше.
Ойка несмело кивнула. Она и хотела, и боялась: самой, даже с поддержкой Виды, ей ни за что не одолеть длинный пологий спуск. Но Вида и не думал вести ее пешком.
— Тогда стой тут, а я мигом! — крикнул он и побежал к стоящей поодаль конюшне. Подседлать Ветерка, раздобревшего на наливных яблоках и сладком овсе, было для него делом пустяковым. Подтянув подпругу, он вывел коня во двор и подвел его к Ойке.
— Нравится? — спросил Вида, трепля Ветерка за густую челку.
— Какой красивый! — пискнула Ойка, с опаской дотрагиваясь до лоснящейся шеи коня. — И он позволит нам прокатиться на нем?
Вида захохотал.
— Конечно, позволит! Это мой конь и он выполнит все в точности так, как я скажу. Прикажу идти рысью — пойдет, прикажу остановиться — он встанет, точно вкопанный, прикажу бежать — ветром помчится! Не зря и имя у него такое — Ветерок.
— Я раньше никогда не ездила на лошади, — призналась Ойка, все еще с беспокойством поглядывая на Ветерка, который, скосив глаза, зловеще дергал носом.
— Так ты девчонка! — снова засмеялся Вида, запрыгивая в седло. — Я вот, почитай, ездить верхом выучился раньше, чем ступать по земле. Держись!
Он поднял легкую Ойку, крепко перехватил поводья и ударил Ветерка под бока. Конь, почуяв свободу, с задорным ржанием стрелой полетел вниз по склону. Ветерок чувствовал своего седока и поэтому не пытался сбросить ни его, ни Ойку, ни дернуться в сторону, ни встать на дыбы.
Бедная Ойка, у которой от страха чуть не остановилось сердце, вцепилась в Виду обеими руками и закрыла глаза. В тот миг ей показалось, что еще чуть и она пробкой вылетит из седла и насмерть разобьется о твердую землю.
— Смотри, Ойка! — завопил Вида. — Мы и ветер можем догнать!
Оказавшись в своей стихии, юноша, в отличие от перепуганной Ойки, блаженствовал: что еще нужно для счастья, коль у тебя есть быстроходный конь под седлом? Комья грязи, летевшие из-под копыт Ветерка, облепили его лицо, капли, дождем сыпавшиеся с деревьев, затекали за шиворот, а ветер звенел и свистел в ушах, но Вида был счастлив: за зиму он так стосковался по быстрой езде, что готов был мчаться хоть целый день, не останавливаясь даже чтобы перевести дух.
Ойка отважилась открыть глаза, только когда они доскакали до опушки и Вида остановил Ветерка. Лес, который с вершины холма казался таким далеким, теперь был совсем близко — протяни руку и вот она — непролазная чаща.
— И как тебе? — спросил Вида, сияя. — Я мог бы и быстрее гнать, но все ж не стал — для первого раза довольно.
Ойка, все крепко держась за его руку, сказала:
— Неужто ты не боишься выпасть из седла?
Вида пожал плечами:
