— В Южном Оннаре было хорошо. Дарамат все грел свои кости на солнце, а мы с Оглоблей да Коромыслом стекло плавили. Ожоги иногда лунами не заживали, а работать все равно приходилось. Обмотаешь руку тряпкой и снова идешь огонь раздувать.
Иль слушала молча, внимательно, не прерывая и не требуя пояснить ей, что такое Южный Оннар, Дорат, Опелейх, Рийнадрек и Радаринки. Она поняла, что Уульме рассказывает свою историю первый раз, что доселе он молчал и никто, ни одна живая душа в этом мире не слышала его исповеди.
— А потом я и оказался здесь. Осмотрелся. Решил, что хватит с меня перекати-полем по миру таскаться. Ремесло у меня было. Денег мне на первое время с лихвой хватало. Вот я и остался тут, — закончил свой рассказ Уульме.
Он о многом умолчал — о своем происхождении, об отце с матерью, о младших братьях, о том богатстве, в котором он вырос, но, самое главное, он не рассказал о Лусмидуре. Ему казалось, что те чувства, которые питала к нему Иль — дружбы и благодарности, вмиг сменятся ненавистью и презрением, едва она услышит о том, что он натворил.
— Скажи что-нибудь на своем языке, — попросила Иль. Ее восхищение оннарцем росло с каждой его историей. Подумать только, сколько чудес он повидал за свою жизнь! Даже Иркуль не был в стольких землях, в скольких был простой мастер по стеклу Уульме. Иль переполняла такая гордость, будто это она, а не Уульме, пережила все эти приключения.
Уульме задумался. Он давно ничего не говорил на оннарском. Большой беды не будет, если скажет.
И он заговорил. Иль даже ахнула — настолько непохоже звучал его голос, когда он произносил слова на родном наречии!
— Как красиво! — сказала она, сверх всякой меры взволнованная удивительными историями из жизни пришлого оннарца и звуками чужой незнакомой речи. — Я хочу выучить этот язык!
— Зачем? — спросил Уульме, словно очнувшись от дремы.
— До встречи с тобой я никогда не думала, что в этом мире есть другие языки. Есть люди, не знающие нашей нордарской земли. А теперь я хочу обойти их все и с каждым жителем говорить на его языке! Я смогу выучить оннарский, и тогда, когда придется мне встретиться с настоящим оннарцем, я заговорю с ним так, что он тотчас же меня поймет!
— Если ты желаешь того, принцесса, — нехотя согласился Уульме, втайне надеясь, что назавтра взбалмошная кера передумает.
Но Иль твердо решила выучить иной язык. Каждый вечер она заставляла называть Уульме все предметы в доме на оннарском, повторяя про себя и злясь, что диковинные слова вылетают у нее из головы, стоит только Уульме закрыть за собой дверь. Купив бумаги и чернил, Иль записывала мемлекскими буквами оннарские слова, а потом и короткие предложения. Язык, и без того нелегкий для любого чужака, давался кере тяжело. Много раз она начинала плакать от усталости и злости, ибо Уульме не понимал, что она говорила, а она, в свою очередь, не понимала Уульме, когда он начинал говорить быстро и больше трех слов подряд.
- Не ругай себя, принцесса, — посмеивался Уульме. — Я нордарское наречие тоже не сразу выучил.
Он был уверен, что никогда Иль не окажется на оннарской земле:
Уульме подгонял жалкий, но цепкий страх. С упорством настоящего зверя, которого вот-вот загонят в ловушку, юноша шёл, все ускоряя шаг. Больше всего на свете он боялся, что его обнаружат на пустынной малохоженой тропе по дороге из Низинного Края в Стрелавицу и воротят обратно. Он с радостью принял бы смерть от руки врага, но понимал, что даже за такой страшный проступок, какой он совершил, отец не позволит отнять у него жизнь.
Когда-то давно Мелесгард взял маленького Уульме в Неммит-Сор — столицу Северного Оннара, и мальчик увидел первую в своей жизни казнь — казнили какого-то беглого рийнадрёкца, который, выплюнув проклятье своего рода, принял смерть. С тех пор прошло восемь зим, но Уульме был уверен, что и он, пожелай того боги, не дрогнул бы, не струхнул. Куда страшнее другое: на всю жизнь получить клеймо предателя и труса. Уульме словно наяву увидал, как друзья обходят его, брезгуя даже дышать одним с ним воздухом. Он увидал и отца, постаревшего, посеревшего, не смеющего поднять глаз, и мать, закутанную в черный платок, чтобы не показывать миру своих слез. Братьям его тоже пришлось бы несладко — даже простому пастушку не возбранялось бы выкрикнуть им в лицо правду об Уульме-предателе.
Закусив губу и сжав кулаки, он побежал вперед. Лишь через три тысячи шагов он остановился и, едва переведя дух, поковылял снова. Узконосые сапоги на невысоком каблуке, пошитые для езды верхом, на неровной лесной дороге превратились в ножные колодки. Уульме корёжило от боли, когда он случайно спотыкался о ветки, а горячий пот, стекавший в голенище, лишь усиливал его муку. Он было решил снять сапоги и идти босым, но быстро передумал. В лопнувшие мозоли непременно попадает гнилая земля, а кровавый след может привлечь зверье, обитавшее в лесу.
