— Есть такое правило. — согласился Игенау. — Обычно таких зеленушек как ты, не берут, но Ванора сказал, что ты лес всяко поболее многих чуешь, да и лес тебе отвечает, коль даже медведь тебя не тронул.
— А кого еще?
— Из нашего увала предлагали Басу из Привалок, Грозея из Шонерей и Хольме Кьелепдарова.
— Хольме? — переспросил Вида.
— Хольме лес хорошо знает. Даже Ваноре какие тропки показывал.
Вида усмехнулся — знает он, какие тропки. Те, которые в бездну ведут.
— Но ты сильно не мечтай, — продолжил Игенау. — Тебя могут и не выбрать. Судить да рядить охотники долготь будут. Почитай, токмо главный обход закончился. Летом скажут.
Но в мыслях Вида уже верховодил обходчими
— Ай! — снова махнул рукой Игенау, поняв, что больше ничего от Виды не добьется. — Бывай! Да сильно не надейся.
И он, пришпорив коня, поскакал вниз по склону. А Вида, вернувшись домой точно к ужину, тотчас же рассказал всем о той чести, которую ему оказали старые обходчие.
Зора и Трикке, обрадованные новостью, бросились обнимать Виду, а Ойка, которая еще толком ничего не знала о нравах и обычаях Низинного Края, лишь застенчиво улыбнулась.
— Меня первый раз в главные обходчие посоветовали лишь в мои двадцать, — сказал Мелесгард и тоже обнял сына. — Я уже тогда мужем и отцом был. И на войне бывал. Но и то старый Лех долго противился. Ты, ворчал он, с мечом-то умеешь управляться, а вот лесной выучки у тебя нет. И он был прав! Лес может быть опасным противником, пока ты не сделаешь его своим союзником. А я тогда и впрямь не сильно-то внимательным к мелочам был, хоть и бесстрашным. Но ты, видно, другой, раз тебя выбрали.
— Еще нет, — ответил Вида. — Я только среди тех, кого обходчие желают видеть своим господарем, а там уж как получится. Баса и Грозей и старше, и опытнее меня. Будут из них выбирать.
Он нарочно не упомянул Хольме Кьелепдарова из Прилучной Топи, ближайшего к Угомлику замка.
— Поглядим, — сказал Мелесгард. — До лета ждать.
Прошло уже много дней, а Иль так и не вернулась во дворец. От своих верных соглядатаев Иркуль знал, что его своевольная сестрица обжилась в доме мастера по стеклу. Иркуль был в ярости, хоть и не показывал этого ни своим телохранителям, ни советникам, ни слугам. Он был уверен, что не пройдет и дня, как Иль явится ко дворцу, сломленная и жалкая, и на коленях будет испрашивать у него прощения и клясться в вечной преданности. Но этого не случилось.
Сначала он хотел вернуть непокорную керу силой, протащив через весь город на аркане, как собаку, потом стал раздумывать о том, чтобы выкрасть ее ночью и привезти во дворец. Но это означало бы, что Иль одержала верх, что это он, Иркуль, склонил перед ней голову, признав ее правой. А на это гордый кет Нордара не мог пойти даже в своих мыслях.
— Она еще явится, — убеждал себя Иркуль, отправив очередного соглядатая следить за Иль. — И тогда я заставлю ее просить прощения и за то, что был вынужден так долго ждать ее!
На следующий день после побега Иль, он объявил о том, что сам изгнал из дворца своенравную непослушную сестру, но покоя ему это не принесло.
А сама Иль, за которой впервые в ее жизни никто не следил, не указывал, что делать и не говорил, о чем думать, даже не помышляла о возвращении во дворец. Внезапно ей понравилось положение хозяйки дома и свободной женщины. Уульме разрешал ей делать все, что вздумается, приставил к ней кухарку и даже подарил ей тяжелый кошель, набитый серебряными монетами.
— Я и не знаю, что надобно кере, — сказал он, по обыкновению стараясь не встречаться с Иль глазами. — Куплю что, а оно тебе не понравится. Лучше сама выбери.
У Иль, которая никогда в жизни не держала в руках ни одной монетки, перехватило дыхание.
— Неужто я могу потратить все? — спросила она, с благоговением глядя на Уульме.
— Не скупись, — был ей ответ. — Как только деньги закончатся, сразу скажи.
Иль доселе не знала, что такое самой ходить по узким кривым базарным рядам, выбирать то, что пришлось по душе и по сердцу, примерять платки и бусы, пробовать на вкус фрукты и сушеные ягоды и, самое главное, самой расплачиваться за покупки. Она чувствовала себя очень взрослой всякий раз, когда запускала руку в кошель и выуживала оттуда очередную серебряную монету. Старуха-кухарка пыталась одернуть ее, ругала за расточительность, но Иль не обращала на нее внимания — ведь сам Уульме разрешил ей тратить, так чего она должна слушаться эту сварливую бабу?
Старуха Беркаим давала ей тысячу разных советов, как ублажить сурового оннарца, уверяя, что каждая жена делает мужу то же самое, но Иль, которой едва сравнялось тринадцать лет, с трудом могла представить то, о чем она говорила.
— Хоть готовить научись, — ворчала Беркаим всякий раз, когда они возвращались с базара, а за ними шли мальчишки, несущие большие арбузы и дыни, охапки ярких цветов, шелковые платки, парчовые покрывала, круглые сахарные головы и большие кувшины сладкой воды. Она считала, что Уульме был таким же, как и любой обычный нордарец — когда злой, когда добрый, а когда и кулаком подможет.
