— Чепрак! Ко мне! — уже захлебывался Вида.
Бросившись в воду, Чепрак, гребя сильными лапами, доплыл до юноши, который уже не мог бороться с затягивающим его водоворотом.
Вида и сам не понял, как оказался на твердой земле. Чепрак шумно отряхивался рядом, разгоняя морок и туман.
— Как ты меня нашел, друг? — спросил юноша, отдышавшись. — Как узнал, что я тут?
Пес лишь лизнул хозяина в лицо и завилял хвостом.
— Надо выбираться, друг, — снова вслух сказал Вида. — Надо идти.
Он нашарил рукой сумку, сброшенную на траву и огляделся вокруг. Морное озеро выглядело куда более зловещим — Виде показалось, что туман стал распадаться на части, приобретая очертания птиц и зверей…и людей. Стараясь не растерять присутствия духа, Вида, выхватив кинжал, обернулся кругом. Серые мерцающие тени обступали его, сплошной стеной надвигаясь на дерзкого мальчишку.
И тут Чепрак снова залаял, но уже не так радостно, как когда он только нашел молодого хозяина, а испуганно и жалко. Пес боялся не меньше его, понял Вида. А молчаливые стражники заповедного озера были уже совсем близко — Вида не мог их различить во тьме, но он чувствовал, как бьет дрожь бесстрашного Чепрака, как слабеет его голос, и понимал, что дела их плохи.
— Лучина! — опомнился Вида. Первым правилом, которое он узнал от Ваноры, было не ступать за порог, не взяв с собой огня.
Он выудил из сумки огниво и сосновую щепу и высек искру. В отблесках слабого пламени он увидел, как ближайшая к нему тень отпрянула назад, словно обжёгшись о слабый огонек.
Другая тень, больше и грознее, взмахнула серыми крыльями, желая затушить пламя. Но огонь, пусть дрожащий и слабый, не потух. Чепрак перестал трястись всем телом и свирепо зарычал.
— Я вам не враг! — повторил Вида громко. — Я пришел с миром. И я уйду отсюда, только укажите мне путь.
Вида не ждал ответа. Он стоял, выставив вперед себя горящую лучину, прикрывая собой своего верного Чепрака и готовый сразиться со всем миром, коли будет на то нужда. Его колотило от страха, а рука, держащая лучину, дрожала, но Вида понимал, что другого выхода у него нет — только стоять, пока есть силы, только ждать.
Где-то невдалеке раздалось утробное ворчание. А с ним, ломая сучья и тяжело переваливаясь на ходу, вышел ободранный медведь. Подошел, понюхал воздух и затряс головой.
— Миша! — ахнул Вида, признав своего старого знакомца по зажившей ране на боку.
Медведь, казалось, его тоже узнал. Он заворчал громче, но не на Виду, а на обступивших его теней. А потом, опустив голову, двинул прямиком на ближайшего к юноше призрака.
Лучина догорала, ночной хлад пробирал Виду до костей, но присутствие живого зверя приободрило юношу, влило в него силы.
— Я не враг лесу! — снова повторил Вида, стараясь звучать громко и смело. — Я его защитник!
— А-р-р-р-р! — зарычал медведь, вздыбив шерсть и стуча лапой по земле.
И тени вняли не то уговорам лесного царя, не то юного мальчишки. Густая мгла стала рассеиваться. Медведь подошел к озеру и начал шумно лакать.
— Идем, Чепрак, — выговорил Вида, когда последний сгусток белого пара растаял над землей. — Идем.
Остаток ночи он шел назад, стараясь не думать о том, что лишь чудом избежал смерти.
Дойдя до старого дуба, Вида упал на колени и обнял его, словно давнего друга. А потом, наказав умному Чепраку бежать в Угомлик, решительно повернул в сторону Аильгорда, туда, где жил Ванора.
— Я знаю, что случилось с Везнаем, — сказал он, когда обходчий вышел его встречать.
И достал из кармана нож, найденный на берегу Морного Озера.
Лето преобразило Даиркард, шумный, крикливый и яркий южный град. Ярмарки и базары проходили теперь каждый день, и столица Нордара так и переливалась красками, словно большой диковинный цветок.
Уульме, хотя достаточно жил здесь, все никак не мог привыкнуть к тому, что шум не стихает даже ночью. А Иль, получившая свободу идти, куда вздумается да делать то, что захочется, наоборот очень радовалась гаму и толкотне. Даиркардский базар манил ее так, как запретный лес манит юношей, а новые, припрятанные игрушки манят детей. Иль было тринадцать, и в этом возрасте все звуки и запахи, все цвета и лица, все слова, оброненные вскользь, без всякого умысла, все, что человек взрослый и прижатый к земле думами да заботами уже не замечает, оставляло в ее сердце глубокий след.
Она привязалась к Уульме и теперь донимала его расспросами, а мастер, который поначалу смущался в ее присутствии, мало-помалу тоже привык к Иль, начал рассказывать ей истории, шутить, смешить и даже беззлобно над ней подтрунивать.
— А в Опелейхе господарь, не поверишь, змей! Говорит, а у него из пасти огонь вырывается!
И, видя, с каким вниманием Иль его слушает, начинал хохотать.
Первый раз он и сам испугался своего хохота — слишком уж давно он в последний раз так смеялся, что успел уже позабыть, каково это, но Иль, обрадованная такими переменами в поведении смурного мужа, тоже залилась смехом.
— Хоть и обманываешь ты меня, рассказывая небылицы, все равно продолжай! Только на оннарском!
