Вместе они покинули городскую темницу и пошли по широким, но кривым улочкам Опелейха. На Уульме все глядели так, будто Мавиор вел на привязи медведя, перешептываясь и показывая на него пальцами.
В любой другой день он бы сгорел со стыда от одной мысли, что его ведут на веревке, словно барана, а толпа пялится на него и шепчется. Но сейчас ему было все равно.
— Мы пришли, — сказал Мавиор, когда они подошли к совсем крошечной лавке, и втолкнул Уульме вовнутрь. В лавке никого не было, а сама она была освещена так скудно, что юноша даже не сразу разглядел, какой товар был разложен и расставлен на полках и поставцах. И только потом, когда глаза его привыкли к полутьме, он увидел не только стеклянные фигурки и бусы, но и человека, одетого в цветастые одежды, какие обычно носили нордарцы. Тот сидел, обложившись подушками и поставив ноги на низкую скамейку.
— Приветствую тебя, Забен, — обратился к нему Мавиор, не кланяясь и не понижая голоса.
Тот кивнул.
— Вот тот мальчишка, о котором ты спрашивал.
Тот, к кому обращался Мавиор, сощурил подслеповатые глаза и повернулся к Уульме:
— Я о тебе наслышан. Значит, дрался со стражниками?
Уульме молчал.
— Экий непокорный малец, — про себя пробормотал Мавиор. Он не понимал, почему из всех тех, кто по доброй воле и с радостью бы пошел на службу к Забену, старик выбрал этого злобного волчонка. По его, Уульме нужно было продать на каменоломни, где его быстро приохотили бы к труду, а вот дурь и злобу выбили бы плетьми.
Забен, кряхтя и охая, сполз со своих подушек и сам подошел к Уульме.
— И как приходилось тебе у Сталливана? Твой хозяин обижал тебя? — спросил он, пытаясь заглянуть в глаза юноше.
Уульме обуял гнев. Глаза его налились кровью, а руки по привычке сжались в кулаки.
— Сталливан не был мне хозяином! — воскликнул он, багровея от злости. — Он был мне другом, и я клянусь, что убью всякого, кто скажет о нем дурное слово!
Забен расхохотался, дергая большим носом и тряся седыми жесткими волосами.
— Другом, говоришь? — отсмеявшись, спросил он. — У Сталливана сызмальства не было друзей. Только слуги.
— Я не был слугой! — снова пылко отозвался Уульме. Он сам не понимал, почему так покорно отвечает на все вопросы этого странного старика. Будто его дергали за нитки, и рот его послушно открывался, а слова сами складывались в ответы. — Я — Уульме, сын…
И юноша осекся.
— Чей же ты сын? — спросил Забен.
— Благородного отца, — презрительно докончил Уульме. — И я не был слугой Сталливану.
— Запомни, отрок, Сталливан пользовал людей не за деньги, а за страх аль благодарность. Вот тебе и показалось, что одарил он тебя своеей дружбой. Никак нет, ты прислуживал ему и сам о том не ведал. Ведь ты дрался за него с этими олухами-городскими стражниками, коли Мавиор не врет.
— Я дрался бы так за любого, кого считал бы другом, — сказал Уульме.
— За любого? Это похвально. А что же сам Сталливан не дрался сам за себя? Или он струсил? Или, может быть, решил не марать своих белых рук, а оставить это тебе? И ведь кто ты? Откуда ты взялся? Да кому ты и нужен? Где твои отец с матерью, которые бы искали тебя да защитили от всякого, кто решит учинить тебе вред? — он выжидательно посмотрел на Уульме, надеясь, что тот опровергнет его слова, но юноша молчал. Тогда Забен закончил, дергая носом:
— Вот то-то и оно, что лишь ради выгоды был он с тобой ласков и добр.
Уульме глядел на него с истовой яростью, не желая опускать глаз.
— Сталливан был мне другом, и я убью всякого, кто решится опорочить его имя! — повторил он, зло проговаривая слова.
Забен прошелся по лавке и со скрипом опустился на свои подушки:
— Я предлагаю тебе сделку, сынок, — сказал он, разглядывая юношу. — Ты останешься у меня работать и поклянешься делать это на совесть, а я, в свою очередь, пообещаю тебе, что твои родители никогда о тебе ничего не узнают.
— Они далеко, — фыркнул Уульме. — Да и имени тебе я своего не скажу.
— Это уж как посмотреть, — ухмыльнулся Забен. — Далеко ли, близко ли, а до Северного Оннара дорога еще не заросла.
Уульме чуть не рассмеялся. Этот старик брал его на испуг, хотя ничегошеньки о нем не знал.
— А что ты еще про меня скажешь? — с вызовом спросил он. — То, что я с севера, и так ясно, мы, северяне, всяко отличаемся от этих недомерков-южан!
Забен покосился на Мавиора и продолжил, глядя в потолок:
— А низинцы тоже отличаются?
Уульме вдруг стало не до смеха — конечно, странный старик мог с первого раза угадать, откуда он родом, но почему он назвал Низинный Край? Разве мало было в Северном Оннаре окрестов?
Забен прочитал смятение на лице юноши.
— Что еще ты хочешь услышать от меня, Уульме, сын Мелес…?
— Хватит! — перебил его Уульме, холодея от страха.
Никто здесь, кроме Сталливана, не знал имени его отца, а Сталливан бы ни за что не выдал бы его тайну. Как же старик узнал о нем? А что, если он и впрямь напишет его отцу в Угомлик? От одной мысли, что Мелесгард приедет за ним в Опелейх, Уульме делалось плохо. Он не выдержит этой встречи. Он умрет от стыда.
