— Я согласен, — сказал Уульме после недолгого молчания. — Я остаюсь у тебя по доброй воле и клянусь делать то, что мне прикажешь. Держать меня цепями и веревками не нужно — я даю тебе слово. И я его не нарушу.
— Развяжи его, — приказал Забен. — Поглядим.
И Мавиор стал распутывать узлы. Освободившись от пут, Уульме лишь повел плечами, чтобы разогнать застоявшуюся кровь, да начал разминать руки.
— Ступай, — услышал новый приказ Мавиор.
Когда они остались одни, Уульме осмелился спросить своего нового господина:
— Как ты узнал про меня? Кто тебе сказал?
— Я прочел это у тебя в голове, — ответил Забен. — Мне соглядатаи не нужны.
Услышав знакомый ответ, Уульме вздрогнул и уставился на Забена.
— Верно думаешь, — согласился старик. — Я его брат.
Весна в Низинном Крае наступала много позже. Снег, все еще глубокий и липкий, лежал повсюду. Ни единой прогалины, ни одной обнажившейся кочки не было видно на много тысяч шагов вокруг. Скованные морозом деревья крепко спали. Даже птицы, главные вестники весны, не спешили возвращаться в свои гнездовья.
Больше всех прихода весны ждал Вида Мелесгардов. Весной должна была состояться его свадьба с красавицей Бьираллой, и юноша уже устал считать до нее дни.
Его свадебный наряд — вышитая золотыми и серебряными нитями рубашка из тончайшего шелка, шелковые же штаны, красный кумачовый кафтан и новые сапоги из телячьей кожи — ждали своего часа в резном, стоящем в углу рундуке. Мелесгард пообещал сыну подарить новые ножны со вставками из чистого золота, а Зора приготовила в подарок норковую шубу.
В Угомлик привезли тяжелые парчовые занавеси, шелковые ковры, шерстяные одеяла, пуховые подушки, льняные скатерти, серебряную посуду и бронзовые подсвечники. Большие зеркала в тяжелых деревянных рамах, по указанию Виды, теперь стояли в каждой комнате, куда могла зайти Бьиралла, а в длинных вазах благоухали цветы, которые Вида купил у цветочника в Стрелавице. Поварята сновали туда-сюда, без конца коптя и жаря, служанки намывали мраморные полы, натирали резные балясы и до блеска начищали блюда и кубки.
В эти дни Ойка старалась поменьше бывать в Угомлике. Она приказывала запрячь лошадей, садилась в сани и уезжала кататься. Возвращалась она только тогда, когда солнце начинало касаться черных крон деревьев, наскоро ужинала и ложилась спать. С ней уезжал и Трикке, о котором все, как ему казалось, давно позабыли.
— Мать глядит в меня, словно в стекло. — как-то пожаловался он Ойке. — Смотрит, но не видит.
А Зоре и впрямь было не до младшего сына: подготовка к свадьбе с дочерью Перста было (-а) делом хлопотным. Бьиралла передавала через Виду свои пожелания, а на деле требования, о том, какие кушанья должны быть на праздничном столе, какое вино плескаться в кубках, кого она желает видеть по левую руку от себя, а кого по правую, сколько должно гореть свечей, сколько играть музыкантов…
— Уж очень требовательна твоя невеста, — как-то попыталась попенять сыну Зора. — Ей не угодишь.
— Это ведь ее свадьба. — отвечал Вида. — И пусть все будет так, как она того желает.
В один из таких дней в Угомлик, в котором дым стоял коромыслом, пожаловал Хольме. Хоть он еще и не простил Виду, но держался с ним куда как менее высокомерно.
— До свадьбы еще долго! — объявил ему Вида, проводя его в Круглую залу, украшенную лентами и цветами.
— А я не на свадьбу. Да и, признаться, не к тебе.
— Не ко мне? А к кому же? — удивился Вида.
Хольме замялся.
— К Ойке. — сказал он. — Она вчера приезжала в гости и кое-что забыла.
Хольме вытащил из кармана костяной гребешок. Не будь Вида так занят подготовкой к свадьбе, он сразу бы понял, что Хольме ему лжет: Ойка ничего не забывала в его замке, нет, Хольме придумал всю эту историю лишь для того, чтобы увидеться с ней.
— Сейчас кликну.
Ойка спустилась вниз почти тотчас же. Красные волосы, которые она еще не успела заплести в косы, искрами рассыпались по ее плечам и спине.
— Хольме! — поздоровалась она.
Хольме дождался, пока Вида выйдет из Круглой залы и плотно затворит за собой двери, и только тогда сказал:
— Я приехал поговорить!
А Арма, которая по обыкновению своему подслушивала, прижавшись к зазору между досками, рассказала потом Майнару о том, что, казалось ей, видела:
— И ведь глянь! Девка ведь не красавица, с нескладным костлявым туловом, с белой, что твое молоко, кожей, а уж на волосы без слез и не посмотришь — толстые, жесткие, словно проволока, огнем пыхают на темечке-то, а погляди, и на нее женихи нашлись!
Трикке, который тоже околачивался рядом с дверью, желая подслушать, о чем говорят Ойка с Хольме, уколола ревность. Он уже не хотел избавиться от Ойки, как раньше — в эти заботные дни он внезапно понял, что единственной живой душой на белом свете, кому можно было излить свои печали, были именно безродная ведьма из Олеймана. Ойка никогда не смеялась над ним, не отмахивалась, не дразнилась и, самое главное, никому не выдавала его тайн. В этой маленькой женщине он увидел своего единственного друга и потому не хотел делить ее с противным Хольме Кьелепдаровым!
