— К Мелесгардовым? — уточнил Забен, шумно втягивая чай. — Хорошо. Они обрадуются, узнав, что сын их жив да здоров.
Улыбка сползла с лица Иль.
— Они его давно не видели, уже, поди, и не чают свидеться. А тут — ты. Вести им несешь добрые. Только вот опечалятся они, что сын их сам не приехал…
Иль отодвинула от себя чашку с чаем. О том, что едет она вовсе не обрадовать Мелесгардовых, Иль как-то не подумала.
"Ай, молодец!" — похвалил Уульме старика за находчивость, а Забен продолжил:
— Коль ты из Нордара в Северный Оннар добралась, то и они из Северного Оннара в Нордар попасть смогут — какая ж мать откажется сына проведать?
— Вы знаете, — нерешительно начала Иль. — Я…я передумала. Не нужно мне в Угомлик.
— Отчего ж? — удивился Забен.
Иль оглянулась кругом и, удостоверившись, что их никто не подслушивает, кроме навострившего уши волка, сказала:
— Потому что Уульме умер.
— Да-а-а-а… — протянул Забен. — С такими вестями я бы поостерегся ехать в Угомлик. Такими вестями и убить можно.
И Иль заплакала.
— Что же мне делать? — всхлипывала она. — Я не хочу возвращаться обратно в Нордар!
Уульме хотелось утешить Иль, успокоить, но все, что ему было по силам, так это сидеть и смотреть, как кера роняет слезы на дощатый пол.
— А знаешь! — будто бы осенило Забена. — Коли все так вышло, то оставайся здесь. Уульме был работящим, значит, и ты к работе привыкшая. Будешь мне помощницей. Силы у меня уже не те, чтобы в лавке торчать день-деньской, а какую дуру, что ни показать, ни рассказать не сможет, нанимать не хочу.
Иль отняла руки от мокрого лица.
— Правда? — с надеждой переспросила она.
— Эй, Серый! — обратился к Уульме Забен. — Сыщи мне Коромысло. Пусть сходит с Иль Уульмовой за вещами.
И если бы Иль не была такой взволнованной, то обязательно удивилась бы тому, что старик Забен знает ее имя.
— Что, Мелесгардов? — спросил Забен, когда Иль, сопровождаемая Коромыслом, покинула лавку. — Не ждал?
Прошло уже восемь дней, как Вида вкусил свой первый бой, а Умудь с Ракадаром все еще были в дозоре. Виде не терпелось увидеть обоих и извиниться перед Ракадаром за свои злые слова, но Хараслат не торопился возвращать их назад.
Ширалам и Фистар тоже, казалось, не ждали их возвращения и радовались тому, что они теперь делят шатер не на пятерых, как раньше, а лишь на троих.
Только через одиннадцать дней после возвращения в становище он услышал то, чего так долго ждал.
— Ракадар вернулся! — закричал какой-то оградитель, и у Виды забилось сердце.
Он стал ждать появления койсойца, про себя проговаривая слова извинения. Однако Ракадар, дойдя до их шатра, не вошел внутрь, а остался снаружи.
— Я Хараслата упросил, — сказал он Фистару, который его встретил. — найти мне другой шатер. Здесь я спать больше не буду, а то господинчик наш рабов страсть как не любит.
Фистар засмеялся.
— Полно тебе, Ракадар, — пожурил его подошедший Умудь, бросая на землю свой мешок. — Господинчик-то, поди, давно ушел от нас.
— Как же! — воскликнул Ракадар. — Конь его стоит, как и стоял. Не пешком же он ушел, — он повернулся к Фистару и продолжил: — Скарб свой соберу да и уйду в другой шатер.
Вида больше не мог оставаться внутри. Он откинул сетку, которую вешали оградители, спасаясь от мошкары, и вышел на свет.
— Что и говорил я, — заметил Ракадар, оборачиваясь к своим друзьям. — Господинчик остался.
— Я не господинчик! — зло сказал Вида.
— Если я раб, то ты господинчик, — не остался в долгу Ракадар.
Фистар встал между ними, желая предотвратить драку, которая обычно заканчивалась смертью одного из оградителей.
— Я потом вернусь за вещами, — буркнул Ракадар и отошел от Виды, неприязненно косясь на него.
Вида сел на полено, которое лежало возле шатра, и задумался. Кем бы ни был Ракадар, а не его это дело, приходя в чужой стан, оскорблять хозяев и жителей. Он здесь все еще гость, а Ракадар — нет.
Он обошел становище, но строптивого койсойца и след простыл. Возвращаясь обратно в шатер, Вида услыхал, как кто-то из харда называет его господинчиком. Ярость вспыхнула в нем с новой силой, и он разом передумал извиняться перед Ракадаром.
“Если он зовет меня господинчиком, то я в жизни не подам ему руки!” — сам себе пообещал Вида.
А Ракадару разъедало глаза от обиды. Хараслат держался со всеми, как с равными, ибо и сам не по наслышке знал, что такое плен, и за то время, что Ракадар служил в отряде, он отвык от высокомерия тех, кто стоял выше него. А Вида был явно другой — он не знал кандальной тяжести, голода и неволи. Он был одним из тех, кто презрительно глядит, когда видит перед собой слабость. Но вместо ненависти к зазнавшемуся господинчику Ракадар чувствовал сожаление, что не заслужил и никогда уже не заслужит его дружбы и расположения.
— Ну и пусть убирается вон! — всхлипнул Ракадар, вытирая внезапно набежавшие слезы. — Ему здесь совсем не место.
И он поплелся от становища прочь, чтобы никто в целом свете не увидал, как он плачет от обиды и странного щемящего чувства глубоко в сердце.
