— Да, пожалуй, это единственный выход, — майор усмехнулся. — Но похоже на капитуляцию. Давайте проверим еще раз. Может быть, на этот раз нам повезет. — Майор снова взял в руки бумагу, карандаш и вдруг остановился. Глаза его как-то странно блестели.
— Мы с вами забыли детство, Сергей Семенович, — продолжал он взволнованно, — а вот фрау Шмидт, кажется, нет. Мы же использовали совсем не тот конец карандаша. Посмотрите, на тупой стороне его чуть срезаны грани. И, честное слово, мне кажется, это не случайно!
Прижав карандаш той стороной, у которой не было граней, к листу, Воронцов начал медленно и очень легко водить его из стороны в сторону. Вместо беспорядочных линий на бумагу легли широкие легкие полосы. И прежде чем он успел покрыть весь лист, в центре его на этот раз обозначились правильно расположенные точки, которые совершенно отчетливо создавали иллюзию геометрических фигур.
Самые крупные точки, которые при их мысленном соединении прямыми линиями образовывали неправильный четырехугольник, заключали в себе шесть других точек, которые, в свою очередь, при соединении их прямыми линиями могли образовать равносторонний шестиугольник. Внутри четырехугольника, на нижней его стороне, чуть заметно вырисовывались буквы «O. M. M. P.». По всей вероятности, то, что лежало сейчас перед нами, являлось планом. Но планом чего? Где находились те реальные предметы, которые изображали эти фигуры? Ни одного даже самого смутного указания на место мы не имели. Буквы? Но о чем они говорили?
Изучив еще раз чертеж, майор положил его на стол и сел в кресло.
— Ну, а теперь оставим на время эту загадку и займемся судьбой профессора Абендрота.
— Профессора Абендрота? — переспросил я, никак не ожидая услышать сейчас от Воронцова эту, уже знакомую мне, фамилию.
Он с невозмутимым видом кивнул головой.
— Вот именно. Профессора-искусствоведа Эриха Абендрота, одного из крупнейших художников Германии тридцатых годов. Как сообщила нам сегодня его бывшая служанка Эльза Грубер, перед своим арестом Кестнер был у нее и очень интересовался бумагами и вещами профессора Абендрота.
— Профессора Абендрота… Эриха Абендрота, — я повторил фамилию еще дважды и снова поймал себя на мысли, что делаю это под давлением какого-то непонятного, смутного чувства.
— Да, профессора Абендрота, — повторил еще раз и майор. — То, что сообщила его служанка…
— Товарищ майор, разрешите, только одну минуту… — Сдержаться я не мог. Никак не мог. Никакая сила не удержала бы меня сейчас в кресле. — Разрешите отлучиться на одну минуту.
Я торопливо вышел и сейчас же вернулся со взятым у Штейнбоков «Фаустом» и репродукциями с картин Грюневальда. Ну конечно же, первое слово заштрихованной надписи начиналось на букву «P», последнее слово начиналось с «A», и между ними короткое слово, в два раза меньше других!
Майор ничего больше не спрашивал, взял перо и написал на листе бумаги по-немецки: «Профессор Эрих Абендрот».
Не было сомнения — книга эта и те, что хранились в библиотеке имения Грюнберг, когда-то принадлежали профессору Абендроту. Но каким образом они попали сюда и почему их разделили между Грюнбергом и Вайсбахом? Возникали и другие вопросы: зачем понадобились Кестнеру бумаги и вещи профессора Абендрота? И принадлежала ли копия Дюрера тоже профессору?
— Об этом я и спросил фрау Грубер, — майор зашагал по комнате, — но она твердо заявила, что никогда в доме Абендрота не видела этой картины, хотя прожила в нем около двадцати лет. И Кестнер, расспрашивая ее о бумагах, ни словом не обмолвился о картине.
— Тогда, — я раскрыл репродукции Грюневальда, — эта латинская надпись, о которой я вам говорил раньше, сделана, по-видимому, рукой профессора.
Воронцов подошел к столу и несколько минут смотрел на рисунок.
— Да, надпись несет в себе глубокий смысл. И может быть, относится не только к рисунку, но и ко всей жизни самого профессора. «Omnia mea mecum porto», — майор повторил изречение еще и еще раз.
— Посмотрите же сюда, лейтенант! — вдруг воскликнул он. — Видите?
Воронцов показал начальные буквы латинского изречения.
— «O. M. M. P.»! — Я схватил в руки заштрихованный лист. — Те же буквы, что и на картине! Значит, все-таки копия принадлежала профессору.
— Бесспорно! Ну, а теперь вы убедились, что нам крайне необходимо заняться судьбой покойного профессора Абендрота?
Но о судьбе профессора мне пришлось узнать немного позже.
В тот момент, когда Воронцов произносил последние слова, внизу около дома остановился старенький «газик», и спустя минуту в комнату быстрыми шагами вошел Гофман. Он сообщил нам, что час назад под развалинами одного из домов был найден Мюллер. Так же, как и Шеленберга, его придавили рухнувшие кирпичи. Однако жизнь еще теплилась в нем. Находившийся около него Гофман сумел уловить несколько произнесенных им слов:
— Магазин… Парке… Ранк…
— Где его нашли? — спросил майор.
— В развалинах на Рингштрассе. Каким образом он туда попал, не знаю. Может быть, сбился с дороги в темноте и упал.
— Кто такой Парке?
