— Прежде всего коротко о себе, потому что без этого вступления многое покажется неясным. Я родился в Мюнхене и там же окончил консерваторию по классу скрипки. Вот видите, вы уже удивлены. Потому-то я и предупредил вас, что многое в моей жизни покажется странным. Я играл сначала в оркестре Мюнхенского оперного театра, а потом обстоятельства сложились так, что мне пришлось перейти в ресторан, правда, ресторан первоклассный, но это не меняло дела. Это было время острой политической борьбы, когда нацизм поднимал голову и уже рвался к власти. Вот тут-то, в ресторане, впервые я увидел фон Ранка…
История последнего десятилетия жизни Герхардта, которую он сейчас рассказывал, могла удивить кого угодно, только не нас, уже знакомых с десятками таких же историй.
Столкновение с Ранком и его пьяной компанией из-за отказа выполнить их заявку. Приход к власти нацистов. Какая-то доля неарийской крови, которая текла в жилах Герхардта, оказалась незначительной для того, чтобы отправить его в Бухенвальд, но вполне достаточной, чтобы выбросить из оркестра. Потом работа настройщика и грузчика в музыкальном магазине, ушиб пальцев руки случайно упавшим пианино — и Герхардт остался без всяких средств к существованию. Лиззи жила в другом городе, положение у нее самой было тяжелое, и Герхардту приходилось не раз простаивать с шляпой в руках около ресторана, в котором он когда-то работал.
Однажды здесь его застает Ранк. И, конечно, не упускает случая поизмываться над его положением. А затем вдруг предлагает Герхардту место дворника в своем имении.
— Да-да, вы, может быть, не поверите, но все было так. — Герхардт говорил тихо, прикрывая иногда ладонью глаза, видно было, что ему трудно говорить об этом. — Ранк бросил мне в шляпу визитную карточку и ушел, очень довольный встречей со мной. А я думал о ней и не смог уснуть всю ночь. Работа дворника… Разве это в моем положении было так плохо? Самолюбие? Но какой раздавленный жизнью червяк мог думать о самолюбии! Однако, подумал я, что, если Ранк только издевался надо мной и, когда я приду к нему, попросту выкинет меня вон?
Нужен ли я Ранку, подумал я. И сам себе ответил: да, нужен. Мелкий, мстительный человек, он возьмет меня для того, чтобы потом в кругу таких же, как и он, самодовольных тупиц рассказывать о том, что у него работает в дворниках бывший скрипач оперного театра. А они будут хлопать его по спине и говорить, что он настоящий парень.
На следующий день я пошел по оставленному мне адресу и не ошибся в своих предположениях.
Ранк, снова поиздевавшись надо мной, пока на это хватило его скудного остроумия, написал мне записку к управляющему имением. Я приехал сюда и, представьте себе, не пожалел. Началась война. Ранк был здесь всего один раз, как раз перед приходом вашей армии. От Витлинга же я никогда не видел ничего плохого.
Что я могу сказать о Витлинге?
Первое, что меня поразило в нем, — его крайняя неразговорчивость. Сначала я принял это как нежелание говорить со мной, но вскоре понял, что у него просто был такой склад характера.
Никому не было известно, например, что у него есть сын. Я случайно узнал об этом в мае сорок первого года, когда он получил извещение о его смерти на острове Крит, но даже и тогда он не обмолвился ни словом. Извещение я увидел случайно. Потом он сжег его.
С этого момента он еще больше замкнулся, ушел в себя.
О политике он никогда не говорил, и я был крайне удивлен, что он, когда началась война с Россией, вдруг сказал: «Они зарвались, Герхардт, мы идем к пропасти».
«Они» могли быть только наци, и я понял, что Витлинг относится к ним не лучше, чем я. К этому вопросу он больше никогда не возвращался, даже когда война подошла к границам Германии.
Как управляющий Витлинг был очень плох. Он совсем не стремился извлекать из имения доходы, и я уверен, что если бы Ранк хоть сколько-нибудь интересовался делами своего имения, он давно бы убрал Витлинга отсюда. Но Ранк был акционером крупных концернов и в мизерных доходах Грюнберга не нуждался.
