Северо-Восточный район был невероятно красивым. Несмотря на то, что центральные площади с киосками и скамейками во всех районах были спроектированы одинаково, в каждом районе они были разными, и, скорее, больше «внутренне», чем внешне: было очевидно, что у каждого района есть своя особая, неповторимая атмосфера, и если мой, Юго-Западный район, который славился модными показами, был пропитан духом молодости и свободы, то этот район словно пах женскими духами. Складывалось впечатление, что все те, кто имеют отношение к модным показам в Юго-Западном районе, живут в Северо-Восточном. Наличие Музея сыграло большую роль в развитии района. Говорили, что в одной из многоэтажек есть квартира, среди постояльцев которой были известные писатели и политики, так что эта квартира является исторической ценностью, и стоимость её аренды в месяц превышает мою зарплату раза так в четыре… Картины словно вырывались из музея: на площади стоял стенд с картинами современных авторов, а также мольберты с холстами и красками, так что любой прохожий мог попробовать свои силы в изобразительном искусстве. Но людям больше по душе приходился асфальт: он тоже был весь разрисован мелками и красками.
— Как-то даже неловко ходить по такой красоте, — сказала я, обходя очередную роспись.
— Где тебе больше нравится, в родном Уэльсе или здесь?
— Не знаю, — конечно, не знаю, я же никогда не была в Уэльсе, — там своя красота, — я не сдержалась, еле заметно грустно улыбнулась уголком рта и опустила глаза. — Наверное, одно из немногих преимуществ Уэльса перед красотой этого района — это небо.
Я слышала когда-то, что Уэльс — грёбаная деревня. Элитная правда, но всё же.
— Почему?
— Нет засветки, видно звёзды. Гораздо лучше, чем здесь. Хотя, конечно, и здесь что-то видно. Кассиопею, например, — я указала рукой на пять звёзд, которые я точно узнаю из всех тех трёх тысяч, которые видны на небе. Правда, из-за высоты домов тут и до тысячи, наверное, не досчитаешься…
— Ты умеешь различать созвездия?
— Да, ну, правда, только некоторые, не все. Ну Кассиопею-то все знают!
— Я всегда хотел научиться видеть среди этих точечек смысл. Но так и не нашёл время, чтобы, наконец, научиться находить созвездия.
— Сейчас прямо над нами — Лебедь, Кассиопея, Андромеда… а вот там, на горизонте, — я указала в сторону трассы, перед которой расступались высотки, — восходит Орион.
Очевидно, он лгал. Но я так устала, я так хотела верить, так не хотела терять его…
— Серьёзно?
— Да, вот, смотри, видишь вот ту звезду…
— Да, я вижу, как минимум, десяток звёзд.
— Да нет же, вот ту…
— Издеваешься? — рассмеялся Дэвид.
— Ну хорошо, а букву М видишь?
Улица была безлюдна, и я села на асфальт, облокотившись на стену дома, Дэвид сел рядом. Я начала показывать ему на небо, пытаясь объяснить самое простое — как найти на небе Кассиопею. Наша речь почти полностью состояла из фраз «вот та», «вот эта», «нет, эта» и «ну вон же!». Пытаясь дотянуться указательным пальцем до неба, я случайно положила руку на его колено. Он повернулся ко мне и спросил:
— Как думаешь, где-то там есть жизнь?
— Как в «Людях в чёрном»?
— Да, возможно, прямо так.
— Думаю, как в «Людях в чёрном» — нет. Но жизнь точно есть.
— Веришь в инопланетян?
— Конечно, они существуют. А ты что, не веришь?
— Может, ты ещё и в вампиров веришь?
Я улыбнулась, хотя мне было совсем не смешно. Мои глаза расширились, я, наконец, обнаружила свою руку на его колене, и хотела её убрать, но он остановил меня, положив свою руку на мою.
— Спорный вопрос, — у меня было очень серьёзное выражение лица, а, быть может, просто напуганное, — порой мне кажется, что это всё развод. Ну, знаешь, общий враг для народа и всё такое. Я не видела вампиров. А ты видел вампира? А кто их видел? — я посмотрела Дэвиду в глаза, — кто-нибудь из живых есть? Зато по новостям говорят так, словно это что-то само собой разумеющееся. Но где они? Где их семьи, почему их нет в супермаркетах? Где их дети заканчивают школы, где они растут? Ну не могут же они просто возникать из ниоткуда и просто нападать на людей и учинять разгромы. Я не понимаю.
Дэвид посмотрел на меня как-то совершенно странно. Я не поняла его взгляд, не поняла, что он имеет ввиду. Он выглядел так, словно я сказала что-то совершенно дикое, из ряда вон выходящее. Хотя это были очевидные вопросы, которыми, как мне казалось, должны были задаваться все люди. (Но этого не происходило.)
Он убрал руку с моей.
Всё остальное было не важно. Диалог как-то продолжился, и я поняла, что это тупик. Мы могли бы стать хорошими друзьями, но сейчас я была вынуждена на 99.9 % состоять из лжи, которая и привела меня к этому обрыву.
Мы сели в машину, и поворот ключа нарушил ночную тишину площади. Остаток пути мы говорили о чем-то пространном: погоде, увлечениях, последних новостях и стоимости недвижимости. Вдали уже виднелась главная площадь моего района, и наша прогулка постепенно подходила к концу. Дорога, закругляясь, вела нас к началу, но для меня уже ничего не будет как прежде.
Я вот только думаю, а забвение — это подвиг или малодушие?
