Корабль рабов полностью

Журналы врачей, сохранившиеся за период между 1788 и 1797 гг. (и представленные палате лордов), свидетельствовали о главных причинах смертей, которые были описаны с различной точностью, четкостью и объяснениями. Чаще всего это была дизентерия (бациллярная и амебная), которую в это время называли «понос» или «кровавый понос». Второй причиной смертей была «лихорадка», описанная докторами в нескольких проявлениях: «возбуждение» или «беспокойство», «воспаление плевры», «гнилая» и «злостная» лихорадки. Эти болезни включали малярию (ее вид смертоносный вид Plasmodium falciparum, а также истощающие тело Plasmodium vivax и Plasmodium ovale), желтую лихорадку, даже при том, что у многих жителей Южной Африки был частичный иммунитет к этим болезням. Другими, не столь частыми причинами смерти были корь, оспа, грипп, хотя любая из этих болезней могла опустошить судно в любое время. [408]. Цинга более известна как недостаток витамина С, в XVIII в. эта болезнь стала отступать, хотя она уничтожала многие суда, капитаны которых не давали людям или не могли достать продукты питания и особенно цитрусовые плоды. Еще одной причиной смертности было обезвоживание, всегда смертельная опасность в тропиках, на адской нижней палубе судна с ограниченным количеством воды. Среди других случаев смерти были: депрессия («установленная меланхолия»), инфекция («умерщвление»), удар («удар»), сердечный приступ («распад мускульных функций»), в меньшей степени паразиты («черви») и кожное заболевание («язвы»). Менее точные причины смерти описаны в журналах как «горячка», «конвульсии» и «бред». Наконец, социальные (в противоположность медицинским) причины смерти включали «плохое настроение», «прыжки за борт», «нанесение себе ран» и «восстание». Большинство судов испытало многие из этих болезней, и на некоторых судах они объединялись. Корабль «Граф Норд» в 1784 г. перенес смертельную комбинацию дизентерии, кори и цинги, которая за небольшое время убивала по 6-7 пленников в день, достигнув цифры в 136 смертельных исходов в целом. Последнее слово о причине смерти принадлежит не доктору, а скорее аболиционисту Д. Филмору. Некоторые люди, как он предположил, умерли от «разбитого сердца» [409].

Можно только предполагать отношение африканцев к этой бесконечно повторяющейся катастрофической смертности и выбрасыванию тел за борт к акулам, ждущим внизу. Но мы, возможно, сможем осознать его культурное значение, если поймем, что многие народы из западноафриканских обществ верили, что болезни и смерть были вызваны злыми духами. Очевидец, который знал Наветренный Берег достаточно хорошо, отмечал, что смерть, как там полагали, была делом рук «некоего злонамеренного врага». Николас Оуэн, который прожил много лет в Сьерра-Леоне, считал, что африканцы в этой области «верят, что любая болезнь — это дело рук ведьм или дьявола». Нетрудно вообразить, кем был бы злонамеренный враг на борту работоргового судна, но выводы, которые можно было бы сделать, пока остаются неназванными. К этому надо добавить нарушение почти всех западноафриканских культурных предписаний о том, какие ритуалы надо соблюсти в случае смерти — как человек должен был быть похоронен, что надо положить ему с собой и как именно его дух должен попасть в иной мир. Надо отметить, что разноэтнические африканцы обязательно пришли бы к общему согласию в этом вопросе; дело в том, что порабощение и лишение свободы препятствовало совершению общепринятых обычаев похорон. Даже при том, что судовой врач делал все, чтобы невольники выжили, болезнь и смерть были главным орудием устрашения на борту работоргового судна [410].

Западная Африка — одна из самых богатых лингвистических зон в мире, и народы, которых перевозили на работорговых судах, принесли с собой языковое многообразие. Европейские и американские работорговцы знали и видели в этом преимущество. Ричард Симпсон ясно выразил эту позицию в своем судовом журнале в конце XVII в.; «Средство, используемое теми, кто торгует в Гвинее, чтобы удержать негров в подчинении, состоит в том, чтобы набирать их из разных частей страны, так чтобы они говорили на разных языках; чтобы они обнаружили, что они не могут действовать совместно, потому что у них нет возможности договориться друг с другом, так как они не понимают друг друга». Инспектор Королевской африканской компании Уильям Смит выразил ту же самую идею. Языки области Сенегамбии были «столь многочисленными и настолько отличными», как он писал, «что уроженцы разных берегов одной реки не понимают друг друга». Если взять на борт «людей разного вида, вероятность того, что им удастся организовать заговор, будет не больше, чем строительство Вавилонской башни». В этом, как он заметил, «состоит маленькое счастье европейцев». Наоборот, торговцы волновались о сотрудничестве и восстании, когда у них было слишком много людей на борту, кто был взят «из одного города и говорил на одном языке» [411].