Верно, что на любом работорговом судне было несколько африканских культур и языков на борту, поэтому было ясно, что это создавало серьезную проблему среди невольников. Капитан Уильям Снелгрейв был убежден, что пленники с Наветренного Берега на борту «Элизабет» не были вовлечены в восстание, потому что они «не понимали ни слова» языка его организаторов с Золотого Берега. Очень редко случалось так, что на борту появлялся кто-то, кого не понимал никто. Так случалось редко, но, если это все же происходило, последствия могли быть трагичными. Как объяснил врач Экройд Клакстон: «Был один человек, который говорил на языке, неизвестном никому, это сделало его жизнь несчастной и заставляло его всегда выглядеть крайне удрученным, я полагаю, это привело его в состояние безумия» [412].
Однако в последнее время исследователи стали подчеркивать уровень взаимопонимания среди западноафриканцев, по крайней мере в некоторых крупных культурных регионах, и предполагать, что языковые различия на борту невольничьих судов были менее экстремальными, чем было принято считать. В течение долгого времени языки перемешивались благодаря торговле, особенно вдоль береговой линии Западной Африки и на многих больших реках, которые простирались глубоко внутрь континента. Особенно важным в межафриканской коммуникации было то, что один очевидец назвал «морским языком» [413].
Некоторые из таких морских языков были гибридными языками, сформированными в целях и в результате ведения торговли между людьми, говорящими на разных языках. В Западной Африке для создания таких гибридных языков обычно использовали английский и португальский языки. Другую их составляющую образовывали африканские языки, такие как фанти, игбо и др., которые подходили для этой цели. По словам капитана Джеймса Ригби, все прибрежные народы, которые жили и трудились от Кейп-Маунта до Кейп-Пальмаса на Наветренном Берегу на расстоянии приблизительно 250 миль, понимали друг друга. Томас Томпсон, миссионер, который жил на Золотом Берегу, отмечал небольшие общие языковые зоны в «размер округа», как и существование морских языков, которые соединяли людей на больших расстояниях, например в 300 миль от мыса Аполлония до реки Вольта. Жители Сьерра-Леоне в 1790-е гг. говорили на lingua franca43, но они также говорили «на английском, французском, нидерландском или португальском языке с терпимой беглостью». Капитан Уильям Маккинтош в 1770-е гг. выяснил, что невольники, купленные в Галаме, которые происходили из центра Сенегала, «отлично понимали язык тех рабов, которых я купил на Золотом Берегу». Обе группы очевидно происходили из внутренних районов страны, поэтому имели общность языков [414].
На корабле африканцы говорили как с друг с другом, так и с матросами, изучая английский язык. Они запоминали разговорную лексику и технические морские термины. Последние были особенно важны для мальчиков, которые трудились рядом с моряками. Но для невольников изучение английского языка становилось срочной задачей. Когда пленник по имени Джек с Наветренного Берега оказался на борту «Эмили» в 1784 г., «он едва говорил на английском языке», но за долгий период плавания «он узнал его лучше» и смог рассказать историю своего похищения. Это был морской язык, который станет все более важным для людей, связанных с англоязычными колониями [415].
Разнообразие языков, на которых говорили на судне, отнюдь не исчерпывало возможностей коммуникации. Моряки Уильям Баттерворт и Сэмюэл Робинсон вспоминали о том, что они говорили с пленниками «знаками и жестами»; и, конечно, африканцы тоже общались так же и друг с другом. Кроме того, на каждом судне существовали различные важные формы выразительной культуры: можно было петь и танцевать (по собственному выбору, а не по принуждению), отбивать ритм (все деревянное судно было одним обширным ударным инструментом), рассказывать истории. Очевидцы оставили «замечательные» и «удивительные» воспоминания об африканцах, что было, конечно, основано на устном творчестве. Они также рассказывали об историях, которые рассказывали женщины, «на манер басен Эзопа», и этот Эзоп был африканцем. Другой формой выразительной культуры были инсценировки, которые разыгрывали с большой экспансией и, возможно, терапевтическим социальным значением на главной палубе работоргового судна, которая превращалась в сцену. Доктор Торн Троттер отмечал, что «некоторые мальчики на нашем судне» — печально известном «Бруксе» в 1783-1784 гг. «играли в своего рода игру, которую они назвали «Взятие в рабство, или Борьба в кустарнике». Они разыгрывали свои истории, показывая, как злодеи захватили их и их семьи в плен. Троттер говорил: «Я видел, как они выполняют разные движения, прыгают, ползут и отступают, при этом жестикулируют». Когда Троттер спросил про эту игру у женщин-невольниц, «мне ответил только взрыв горя». Такие сцены позволяли воспроизводить, обсуждать, оплакать и не забывать драму лишения собственности и свободы [416].
