Не все песни тем не менее были протестом, поскольку музыка могла удовлетворять разные цели. Невольник на борту корабля «Анна», стоявшем на якоре в Старом Калабаре в 1713 г., спел песню похвалы капитану Уильяму Снелгрейву после того, как тот спас ребенка одной из женщин на корабле от принесения в жертву местным африканским королем. Невольники на борту «Гудибраса» спели «песни радости» после того, как их недовольное «бормотание» вызвало извинение и разъяснение капитана о длительности и месте назначения их рейса. Пение часто продолжалось по ночам, когда невольники тосковали и выражали надежду попасть в «страну Макарара». Вице-адмирал Королевского флота Ричард Эдвардс отметил, что после прибытия работорговых судов в Вест-Индские порты «негры обычно казались веселыми и пели песни, о прибытии “гвинейца” вы узнаете по танцам и пению негров на борту». Чему именно они должны были радоваться, вице-адмирал не сказал [421]. Веселые песни, однако, были исключением. Гораздо более привычными были печальные ночные песни в трюме. Всякий раз, когда невольники, особенно женщины, оставались одни, они пели песни «жалоб», как это называли очевидцы один за другим. Это были грустные и скорбные песни о потере, лишении свободы и порабощении, которое сопровождалось общим плачем. «Некоторые из женщин имели обыкновение петь очень сладко, жалобным голосом, когда оставались одни», — вспоминал Джон Рилэнд. Они пели о том, что потеряли семью, друзей, соотечественников; их песни были «печальными жалобами изгнания из их родной страны». Томас Кларксон говорил о пении женщин, которые медленно сходили с ума, пока они были прикованы цепью к мачте на главной палубе: «В песнях они призывают своих потерянных родных и друзей, они прощаются со своей страной, они вспоминают об изобилии их родной земли и счастливые дни, которые они провели там. В других случаях они не поют, не говорят, но, охваченные меланхолией, изливают свое горе в потоках слез. Иногда они танцуют и кричат в ярости. Такими были ужасные сцены, которые приходилось наблюдать в тоскливых трюмах работоргового судна» [422].
Одним из аспектов этих песен был повтор истории, как это делали гриоты44. Моряк Дэвид Хендерсон слышал песни об «истории их страданий и их бедственном положении». Доктор Джеймс Арнольд также услышал женщин, поющих «историю их жизни и их разрыва с друзьями и родиной». Он отметил, что эти песни сопротивления
358 Глава девятая. От невольников до товарищей по плаванию
были хорошо поняты капитаном Джозефом Вильямсом, который посчитал их «очень неприятными». Он выпорол женщин «ужасным образом» за то, что они смели вспоминать свою историю с помощью песен; часто их раны заживали долго — по 2-3 недели. Борьба за память, которую вели эти женщины, была их попыткой сохранить историческую идентичность в ситуации полного изменения социального положения. Это был центральный элемент активной и растущей культуры противостояния на борту судна [423].
Если общий опыт порабощения, в том числе регламентация поведения и тесное распределение по группам на работорговом судне, создавал потенциал для возникновения сообществ среди африканских заключенных и если социальные практики — работа, общение и пение — помогали им это осознать, то не было ничего лучшего для осознания коллективной идентичности, чем сопротивление. Это было само по себе новым языком действия, которым пользовались, когда люди отказывались от пищи, прыгали за борт или поднимали восстание. Это был универсальный язык, который понимали все независимо от культурного фона, даже если они хотели не говорить на этом языке сами. Каждый акт сопротивления, мелкий или крупный, боролся с порабощением и социальной смертью, поскольку он создавал творческий потенциал и возможность будущего. Каждый отказ связывал людей прочными узами общей борьбы [424].
