Корабли с Востока полностью

Правители Присолнечной сто пятьдесят, двести, пятьсот лет тому вперед легко узнали бы наклон головы, вежливую улыбку: да, я лгу; да, вы знаете, что я лгу; но моя ложь позволяет вам сохранить лицо… Не хотите? Ловите меня на слове – и считайте, сколько стоит вороний обед. Понеслись?

Не в этот раз. Несколько лишних голов – неважных голов, голов, с которых не начнется новая война, – не стоят ссоры, не стоят крови, не стоят даже жизни этого трюкача, Исы Томомунэ, хорошего командира, чересчур даже хорошего, но, как оказалось, слишком мягкосердечного, чтобы стать опасным. Пусть сидит под камнем вдали от столицы со своими Тайра, которых нет. Так решили в Ставке. Так заранее сказали тем, кто поехал. Выдаст – хорошо, солжет – ладно.

Посланцы кланяются, верят. Их счастье.

«Не дети, – думает Томомунэ, – и не внуки, увы. Может быть, правнуки – или их правнуки. Когда-нибудь, победитель варваров Ёритомо, когда-нибудь. Но не по вашим правилам. И не по вашей цене».

Эдо, весна 1616 года

Старая женщина разворачивает листок – плотная бумага дважды небрежно сложена уголком, почерк вьется мимо складок. Может быть, нарочно.

Женщина в монашеском головном уборе гладит бумагу. Без памяти, деревья из Цветущей земли у нас принимаются хорошо – растут и цветут так, будто завтра не наступит. Без памяти, на той стороне пролива войну еще помнят, здесь уже почти забыли: да, была при Регенте такая авантюра, одной пользы, что поняли, как это делать не нужно… Без памяти, слива не знает, что у нее была другая родина, пройдет еще десяток лет, и люди забудут тоже. Полузабудут, как бывает со всем, что отдано времени – нет и есть.

Обещание старше сливы, но стихи по-прежнему приходят. Для нее. Изменилась страна, изменился мир, но трехстишия приезжают с курьерами, выпадают из дипломатической почты, возникают у нее на рабочем столике – как это. Сколько их было… Не собрать книги, все сожжено. Только ей они, только для нее.

Недописанное письмо лежит перед ней. В нем достаточно ценного, но все – неправда. Потому что нет последнего, самого важного. Дама Кодзосю смотрит на бумагу, на свои узловатые пальцы. Ее госпожа жива, благополучна, правит своими владениями, дает советы – и редко бывает не услышана. Ее госпожа прислала ей вчера набор легких цветастых однослойных одежд на лето по новой столичной моде. Огромные тканые бабочки в тридцать шесть различных оттенков плохо сочетаются с монашеским головным убором, но ее нынешний корреспондент улыбнулся бы, увидев. И может быть, взял бы за основу.

Госпожа жива и помирилась с не-своим-сыном, который тоже жив и, скорее всего, будет править собственным владением. А сама дама Кодзосю – снова советница Великого господина и снова выносит за ним меч на новогодней церемонии. Она помнит, кому обязана всем этим.

Ее нынешний корреспондент пожал бы плечами: что с того, что было когда-то? Благодарность – пустое слово. Долг – тоже пустое слово. Тяжелые, важные слова – желание, цель, интересы.

Каково желание дамы Кодзосю? Раз нельзя примирить два долга – по отношению к сёгуну и по отношению к старому… другу, значит, поступим так, как велит благодарность, – и не будем жалеть.

«Берегите, – пишет она, – свое драгоценное здоровье и будьте особо осторожны: в предгорьях прошли дожди, и самая надежная дорога может оказаться опасной, если под нею скопились воды.

Посылаю вам образец летней ткани, изготовленной на новой мануфактуре госпожи моей, Кодай-ин».

Больше ничего не нужно, все остальное ее корреспондент, по-прежнему похожий на богомола и так и не заведший себе большой, подобающей званию охраны, отлично знает сам.

Стихотворение горит, недолговечное, как все под небом.