Пилигримы и эмигранты, туристы и моряки стояли у борта. Для одних лишь ненадолго, для других уже навсегда терялись в ночи края, где они родились, города, в которых им было суждено жить и работать до этих пор{329}.
Первый раздел книги повествовал о поразительной мешанине – этнической, религиозной, классовой, мировоззренческой, – которую являли собой пассажиры. Туристов было немного. Спокойные, свободные, вооруженные фотоаппаратами, они отличались обликом от остальных пассажиров, которые делились на две группы. Пилигримы-католики: ксендзы, крестьяне, жители маленьких провинциальных городков отправились в Святую Землю, чтобы увидеть место рождения Иисуса Христа и Гроб Господень. Евреи ехали в Землю Обетованную, чтобы поселиться там. Среди них были ремесленники, чиновники, купцы, раввины. Много молодежи: халуцы из социалистического общества «Хахалуц Хацаир», то есть «Молодой первопроходец», «скауты»-шомеры из «Хашомер Хацаир», члены религиозного общества «Мизрахи» – все, кто мечтал работать в сельском хозяйстве, в кибуцах. А также несколько старых людей, преимущественно родителей, которых позвали к себе уже обжившие новый край дети.
Паломники, которые всю жизнь копили деньги на эту поездку, и еврейские эмигранты, измученные годами борьбы за сертификат – разрешение английских властей на жительство в Палестине, – сначала страшно испугались незнакомого окружения, бурного моря и собственной отваги. Христиане вынимали из узелков молитвенники с золоченым обрезом, пели литании Богородице. Религиозные евреи в черно-белых талесах читали свои молитвы. А потом вышло солнце, и настроение у всех улучшилось. Люди начали выходить из кают на палубу.
Рядом с епископскими фиолетовыми мантиями, рядом с черными сутанами ксендзов на каждом шагу появлялись черные лапсердаки <…>. Люди, одетые по-господски, мелкие помещики из-под Радомска и Груйца, в картузах, в высоких сапогах, стояли, облокотившись о перила палубы рядом с загорелыми серьезными подростками в синих халуцких рубашках. От яркого блеска щурили глаза как паломницы в черных кружевных шалях и белых кофточках, так и еврейские купцы в домашних туфлях и цветастых халатах{330}.
Можно себе представить Корчака где-то в стороне от всех, облокотившегося о борт. В старомодном летнем плаще, в светлой полотняной кепке, защищающей голову и глаза от солнца, он смотрит на пеструю толпу, которую постепенно охватывает радостное возбуждение. Под мелодии вальсов и танго, звучащие из палубных громкоговорителей, первыми начинают танцевать туристы. Под ногами у них вертятся дети. Женщины в париках рукоплещут. Это придает смелости старым евреям. Бородатые, седовласые, они принимаются кружиться в такт хасидским мелодиям, которые сами напевают. С верхней палубы долетают голоса пилигримов: «Ангел Господень возвестил Марии…» С нижней раздается сионистский гимн «Хатиква». А потом еврейская молодежь, забывшая об идеологических разногласиях, начинает танцевать хору, затягивая в хоровод все больше участников.
Корчак в сопровождении дружественных людей сразу же, как советовала Стефа Вильчинская, отправился в кибуц Эйн-Харод – одну из множества сельскохозяйственных коммун, расположенных в Галилейской долине. Эта долина, на иврите Эмек-Изреэль, была главной гордостью палестинских евреев, символом их упорства и успехов. Много веков там существовала земля, текущая молоком и медом, о которой так часто говорит Библия. Традиция гласит, что у родника Харод Давид одолел Голиафа. После изгнания евреев из Палестины брошенная земля превратилась в малярийное болото. После Первой мировой войны все стало меняться. Волны поселенцев, ринувшихся в Эрец-Исраэль, твердо решили вернуть к жизни эту «отравленную долину», купленную у арабов за деньги сионистского Колонизаторского фонда.
Приезжие, чаще всего – евреи из Западной Европы, люди из городов и местечек, непривычные к физическому труду, понятия не имели об аграрных проблемах и не ожидали столкнуться с тяготами климата пустыни. Женщины и мужчины, вооружившись одними лишь лопатами и дренажными трубами, стоя по колено в воде, перекапывали и осушали землю, боролись с малярией, с собственной слабостью, нередко умирали от истощения. Их называли фанатиками, безумцами. Эксперты, знатоки тех земель, пугали их поражением. «А сегодня, пятнадцать лет спустя, на осушенной здоровой почве волнуются колосья, коровы мычат в стойлах, тысячи загорелых широкоплечих крестьян живут и работают в десятках квуц и кибуцев…»{331} – с восторгом писала моя мать.
