Дополнительное образование: книги. Становление личности – благодаря авторитетам эпохи. Драматические события войн и революции. Годы педагогической работы. Летний лагерь. Дом сирот. «Наш дом». Столько нового опыта, столько усилий. И все ради того, чтобы на «детской бойне», в «предпохоронном доме» на Дзельной, 39 бороться с преступниками, выдающими себя за опекунов.
Читая чудом уцелевшие документы, можно увидеть жуткую картину: условия, царившие в том «макабрическом доме пыток». Стоглавый персонал (с семьями – несколько сотен). Помещения не отапливаются. Света нет. Одежды нет. Из занавески сшили пеленки, из сукна, накрывавшего стол для конференций, – два одеяла, из национальных знамен – рубашки. Лекарств нет. Обморожения. Язвы. Понос. Коклюш. Чесотка. А прежде всего – голод.
Записи в книгах учета детей:
Надивер Соломон, три года. Поступил в июне, умер в августе.
Магель Бернард, три года. Поступил в июне, умер в июле. <…>
Вахмайстер Шуламит. Год и шесть месяцев. Прожила два месяца. <…>
Хеля Аграфне, рожденная 5 апреля 1937 года, весит 9 кило 800 граммов. Пятилетка здесь весит как годовалый ребенок{429}.
Он взвешивал эти несчастные скелетики, обмерял, мыл, перевязывал, выносил нечистоты с верхних этажей вниз, рассказывал сказки. Потом возвращался к себе, на Сенную, – путь не ближний. Ночью писал статью в домашнюю газету, для «своих». О том, что всегда и везде, в самых страшных условиях, можно оставаться честным. И рассказывал о сцене, которую видел на Дзельной:
– Я остановился у кровати, на которой лежал ребенок. – Думал, что он болен и о нем забыли. Потому что такое часто случалось.
Наклонился и вижу, что ребенок умер.
И в эту самую минуту входит маленький дошкольник и кладет на подушку умершего хлеб с мармеладом.
– Зачем ты ему даешь?
– Это его порция.
– Но он уже умер.
– Я знаю, что умер. <…>
– Тогда зачем ты положил хлеб?
– Это его порция{430}.
Не знаю, сколько я уже накорябал этой своей автобиографии.
Холодный выдался май в этом году. И эта ночь, тишайшая из тихих. Пять часов утра. Детвора спит. Их действительно две сотни. В правом крыле пани Стефа, я слева в т.н. изоляторе.
Моя кровать – посередине комнаты. Под кроватью бутылка водки. На ночном столике разовая порция хлеба и кувшинчик воды.
Добрый Фелек наточил карандаши, каждый с двух сторон. <…>
От этого карандаша у меня на пальце продавилась бороздка. Только сейчас пришло в голову, что можно <…> удобнее, что легче пером{431}.
Доктор писал заметки в последнем помещении Дома сирот, в последние три месяца жизни. Термин «дневник» не подходит, здесь гораздо более сложная форма. Это самая пронзительная вещь Корчака: лишенное сентиментальности и жалости, подобное вивисекции, бесстрастное наблюдение за самим собой на фоне жуткой реальности. Как будто он смотрит в телескоп откуда-то сверху на стены гетто, людные улицы, тела умерших, прикрытые газетами, на маленькую Геньку, что кашляет за фанерной перегородкой, на свое физическое разрушение и неохотное сопротивление: преодолеть немощь, встать, начать борьбу за жизнь доверенной ему группы людей.
В гетто вели дневники, чтобы запечатлеть правду, пересказать ужас того времени потомству. У Корчака действительность отодвинута на дальний план и только иногда появляется в напряженной, драматичной сцене. Главная его тема – собственная жизнь, рассматриваемая с точки зрения смерти, попытка придать жизни определенную форму и смысл. «Автобиография. Да. О себе, о своей маленькой и важной персоне»{432}, – так формулировал он свое намерение в предисловии. Эгоцентризм? Или отчаянный бунт против массового, обезличивающего уничтожения? Героическая борьба за сохранение своей уникальной жизни от небытия? Масштаб, глубину и эмоциональный накал этой прозы увидел и оценил Юзеф Чапский. Спешка, смертельная усталость, давление вездесущего кошмара придали повествованию задыхающийся, рваный ритм. В «Дневнике» осталась гордая корчаковская самоирония как проявление независимости, от которой он не отказался даже в аду.
Вдохновение мне дают пять рюмок спирта пополам с горячей водой.
После чего следует роскошное чувство усталости без боли, поскольку шрам не считается, и то, что ноги «тянет», не считается, и даже боль в глазах и жжение в мошонке не считаются.
Вдохновение мне дает мысль о том, что вот я лежу в кровати и так до самого утра. А это значит – двенадцать часов нормальной работы легких, сердца и рассудка.
После рабочего дня.
