Время субботнего взвешивания – время сильных эмоций.
После завтрака – школьное заседание{435}.
На заседании обсуждаются планы на лето. Нужно установить сроки отпусков персонала, распределить, кто кого замещает. Трудно определить число детей, потому что одни выбывают, другие прибывают, но все должно быть как всегда, хотя на самом деле, что и говорить, все иначе. После собрания – школьная газета и приговоры суда, вечные ритуалы. Корчак упорно придерживается их, хотя давно уже видит, что это лишь внешние атрибуты. Газета, когда-то писавшая о делах, значимых для жизни Дома, теперь не может ответить на самый важный вопрос: как долго еще продлится эта жизнь? Судебные приговоры – фикция. Как можно наказывать детей, которые едва держатся на ногах? Некоторых детских проступков или злоупотреблений со стороны персонала лучше не замечать, ради всеобщего спокойствия. После собрания – тяжелый разговор с человеком, который хочет любой ценой поместить своего подопечного в приют. Понятно, что для ребенка отказ означает голодную смерть. И тем не менее, ради блага остальных воспитанников, надо заставить себя отказать.
Корчак диктует, Генрик Азрилевич печатает на машинке. Письмо в Отдел продовольственного снабжения на улице Лешно и в Гражданский комитет по делам общественной опеки. Трехстраничная машинописная копия письма уцелела, из нее мы знаем, каковы были самые насущные потребности приюта на 11 мая 1942 года. Было принято тридцать новых воспитанников, и число детей выросло со ста семидесяти до двухсот. Поэтому Доктор просит субсидию в пятнадцать тысяч злотых, и не по частям, поскольку цены растут день ото дня. Просит о постоянной ежемесячной субсидии в пять тысяч злотых. Просит повысить дотацию из «Центоса», которая с трех тысяч злотых упала до тысячи.
Кто-то – вероятно, экономка Дома сирот, а может, пани Стефа – подготовил приложение к письму: точные данные касательно бюджета на ближайшие летние недели. Понадобится пятьсот килограммов крупы. Масло. Сахар. Яйца. Рыба. Сто шестьдесят пар подштанников. Пятьдесят платьев. Сто пар обуви. Пятьдесят мисок. Сто стаканов. Пятьдесят ложек. Двадцать ножей. Чулки (зимние). Подвязки. Нитки. Резина. Тряпки. Ведра. Щетки. Бельевой каток. Перевязочные материалы и школьные пособия. Все вместе обойдется в тридцать тысяч злотых. И это все только на лето. А потом придет зима.
Мы располагаем скудным запасом ложек, соломенных матрасов, подушек, одеял (если останемся в нынешнем теплом помещении и будем получать достаточное отопление). <…>
Совершенно не располагаем теплым бельем, а одежды и пальто может хватить только на половину детей (на сто).
Собираясь принять из Приюта несколько десятков детей, выбранных тамошними воспитательницами, – мы будем вынуждены в третий раз поделить довоенные запасы инвентаря и в первый раз попробуем разместить шестерых детей по двое в одной кровати.
Мы приняли меры, чтобы достать мазь Вилькинсона, поскольку все дети с Дзельной, 39 страдают застарелой чесоткой (часть – с язвами и обморожениями конечностей). Один двенадцатилетний мальчик перенес ампутацию обеих ног (к счастью, ниже колен){436}.
Во вступлении к письму Доктор напоминает, что Дом сирот просуществовал тридцать нелегких лет, в частности, благодаря разумному планированию. Весной они брали кредит на отопление. Осенью делали запасы и закупали теплую одежду. Поэтому сейчас, в мае, нужно быть предусмотрительными и подумать о зиме. Ведь всем известно, что каждый год после лета наступает осень. А после осени – зима. Нельзя, чтобы кому-то пришло в голову, что ни осени, ни зимы может не быть. Окончив домашние дела, нужно выйти «в город».
Сойти с тротуара на проезжую часть, взобраться с проезжей части на тротуар. – Меня толкнул прохожий; я зашатался и оперся о стену.
И это не слабость. Я довольно-таки легко поднял школьника, 30 кило живого сопротивляющегося веса. Не отсутствие сил, а отсутствие воли. <…>
То же самое с памятью.
Бывает, что иду к кому-то по важному делу. Останавливаюсь на лестнице:
– Зачем я, собственно, к нему иду? – Долгие раздумья и, с облегчением: ага, теперь знаю. – (Кобринер – пособия по болезни, Гершафт – продовольствие, Крамштик – качество угля и его соотношение с количеством древесины).
Эдвард Кобринер, член общества «Помощь сиротам», стал членом Еврейского совета, работал в отделе продснабжения в гетто. Авраам Гершафт, график, и Ежи Крамштик, экономист, – их устроил в тот же отдел Адам Черняков. Таким образом он обеспечил их документами, которые защищали от высылки в лагерь, и зарплатой. Из всех троих только Крамштик имел мало-мальское представление о делах, которыми занимался отдел.
После разговоров в учреждениях – визиты в частные квартиры: к людям, все еще состоятельным, где иногда можно было выпросить «пожертвование» для бедных детей, а иногда услышать: «Вон, старый хрыч, чтоб тебе руки-ноги переломать!» В жуткие норы, где обитали нищие, которые сами просили милостыню.
…проверяю заявление о принятии мальчика-полусироты. – Смочая, 57, квартира 57. Две семьи, и вправду на грани смерти.
