Прежде чем афиши с извещением были напечатаны и расклеены, еврейская полиция начала акцию по выселению. До четырех часов дня они должны были доставить шесть тысяч людей на Умшлагплац, перевалочный пункт у боковой ветки железной дороги, возле перекрестка улиц Ставки и Дзикой. Для этой цели использовали всевозможные транспортные средства, конные повозки, рикш. В тот первый день опустели больницы, дома престарелых, приюты для беженцев из окрестностей Варшавы, а также для переселенцев из Германии, Чехословакии, Румынии и Венгрии. Вывезли молодежь из Бурсы на Дзикой, заключенных из участка на Генсей, воспитанников нескольких интернатов. К домам подогнали телеги, на которые силой погрузили плачущих, кричащих людей. Оставили тех, у кого было свидетельство о трудоустройстве.
С улиц собрали нищих, бездомных детей, больных и умирающих. Привезли их на Умшлагплац, затолкали в вагоны для скота и увезли в неизвестном направлении. В тот первый день полиция превысила требуемую норму. Было вывезено шесть тысяч двести пятьдесят человек.
В Новом Камерном театре на улице Новолипки, 52 в тот день должна была состояться премьера комедии «Путь к счастью» (режиссер Йонас Турков, в главной роли – Динана Блюменфельд). Представление отменили.
Чтобы облегчить проведение акции, немецкие власти приказали, среди прочего, освободить помещения на улице Ставки, 6/8, возле Умшлагплаца, где располагалась инфекционная больница. Пациентов перевезли в больницу на Желязной, а выздоравливающих детей с Желязной решили разместить в Доме сирот. Корчак пришел в ярость. У него не было ни места, ни еды для новоприбывших, он представлял себе, какой хаос воцарится вместо установленного порядка. Силы его были на исходе. Двадцать второго июля он писал в «Дневнике»:
Пользуясь моим отсутствием в доме, пани Элиасберг дает согласие, а пани Вильчинская приступает к исполнению бесстыдного, в высшей степени вредного для детей – их и наших, – опасного требования.
Сплюнуть и отойти. Я уже давно обдумываю эту мысль. – Более того – петля – свинец к ногам{458}.
23 июля 1942 года, в четверг, весь день с перерывами шел дождь. Антоний Шимановский – офицер, работник Бюро информации и пропаганды Главного командования АК[51], записал в рапорте под названием «Ликвидация Варшавского гетто»:
Сегодня были вывезены также и дети из приюта в пункте Дзикая, 3, вопреки уверениям (Еврейская служба порядка), что приютов пока не тронут. <…> Тогда же были вывезены и жители т.н. камеры заключения для детей на Генсей, 644.
Адольф Берман писал:
В связи с выселением детей из этих двух мест я как руководитель «Центоса» обратился к жене президента, Черняковой, хотел попросить ее как члена совета, чтобы она соответствующим образом повлияла на мужа. Я застал ее в состоянии небывалой депрессии, она разговаривала, заливаясь слезами. От нее мне удалось узнать только то, что дело детей обстоит плохо. Муж признался ей, что, если бы ему велели подписать приказ о выселении детей, он бы покончил с собой{459}.
В этот день вывезли семь тысяч двести человек. Вечером немцы потребовали, чтобы Черняков расширил контингент выселенцев. Речь шла о том, чтобы подписать согласие на эвакуацию сиротских приютов. Через час после этого разговора Адам Черняков покончил с собой, приняв цианистый калий. Оставил жене письмо: «Они хотят, чтобы я собственными руками убивал детей моего народа. Мне не остается ничего другого, как умереть».
24 июля 1942 года дождь шел весь день. Эвакуировали уже не отдельные учреждения, а целые кварталы. Акцию проводили посредством облав, так называемых блокад. Адольф и Барбара Берман записали:
Утром мы стали свидетелями блокады дома на Огродовой, 29. Около 6 утра нас разбудил невероятный шум: во дворе появился многочисленный отдел ЕСП[52] и оцепил ворота. Через минуту прозвучал громкий приказ: «Всем жителям двора! Выселенцы забирают с собой багаж весом в 15 кг. Не подлежащие выселению должны предъявить документы».
Начался страшный переполох. Полуодетые люди сбежались во двор, предъявляя удостоверения и свидетельства. Полицейские разбежались по лестничным клеткам, чердакам и подвалам и начали вытаскивать тех, кто спрятался. Через минуту во двор въехали платформы. Тех, кого вытащили из закутков, стали швырять на них. Других же, тех, кто сам вышел во двор, ставили в шеренгу и проверяли документы <…>.
Самые душераздирающие сцены происходили, когда разделяли семьи. Приказ гласил, что с работниками могут остаться их семьи, т.е. жены и дети (несколько дней спустя и это оказалось фикцией), но родителей, сестер и братьев это не касалось (кроме семей полицейских). И было много случаев, когда люди, освободившись и уже успокоившись в отношении своей судьбы, снова впадали в отчаяние, когда на платформы затаскивали их отцов, матерей, братьев и сестер{460}.
