Голод. Надежды нет. Человеку нужно за что-то ухватиться. Изголодавшиеся люди так хотят получить от немцев обещанные хлеб и мармелад за добровольный вывоз, что утрачивают всякую силу сопротивляться. Они уже чувствуют вкус этого хлеба, видят эту коричневую корочку. Уже один запах одуряет и отбивает все сомнения. Случаются такие дни, когда сотни людей стоят в длинных очередях на Умшлагплаце в ожидании отъезда и обещанных трех килограммов хлеба…{468}
Тридцатого июля, в четверг, с утра было холодно и шел дождь. Вывезли шесть тысяч четыреста тридцать человек.
Тридцать первого июля, в пасмурную и холодную пятницу, вывезли шесть тысяч семьсот пятьдесят человек. Семьсот пятьдесят из них добровольно вызвались ехать. Люди утешали себя тем, что на «Востоке» их ждет работа, возможно, тяжелая, но она позволит пережить это страшное время. Всё лучше, чем ожидать неизбежного.
Тридцать первого июля в Доме сирот шли приготовления к субботней трапезе. Вероятно, она была лучше обычных ежедневных ужинов, хотя никому не приходило в голову, что это их последний шабат. Ружа Штокман, экономка, выдала девочкам продукты, которые Доктор умудрился достать, а она – выкроить из запасов. Вместо слишком дорогих хал – две белые булки. Муку, масло и яичный порошок «Эрика» растворят в воде. Получится жалкий заменитель бульона. Вместо фаршированного карпа тефтели из корюшки – маленькой, дурно пахнущей рыбешки, которую в большом количестве доставляли в гетто. На десерт – каша с вареной морковью, подслащенная патокой. На воскресенье готовится чулнт, согласно бытующему в гетто рецепту. На три килограмма брюквы, перетертой на крупной терке, берется пятнадцать декаграммов ячменя, пятнадцать декаграммов фасоли, немного масла, немного соли, щепотка лимонной кислоты, немного сахарина. Все это заливается водой и тушится.
Предстоит много работы. Дом нужно убрать. Все должно быть на своем месте. Надо почистить и заштопать детскую одежку, чтобы воспитанники выглядели опрятно; пришить пуговицы, вставить резинки в белье. Вечером стол накрывают белой скатертью. Кто-то из воспитательниц зажигает свечи, благословляя свет. Это обязанность матери, но пани Стефа до самого конца подчеркивает свой атеизм. Однако религия всегда присутствовала в жизни Дома, а сейчас, в дни опасности, стала единственным утешением.
Когда праздничный ужин будет съеден, Доктор поможет дежурным убрать посуду со стола, хотя он неловок и больше мешает, чем помогает. Это одно из его чудачеств; он говорит, что благодаря этому много узнаёт о детях, а главное – учится понимать, что нет плохой и хорошей, чистой и грязной работы: любая работа важна, потому что полезна.
Когда дети уже лежат в кроватях, он, как всегда, рассказывает им на ночь сказки. Ту, любимую, о Коте в Сапогах, которой он развлекал раненых солдат, что возвращались с русско-японской войны. А может, свою неоконченную историю о девочке-сироте, которая разговаривает с ханукальной свечкой?
Нет, он не держал детей под защитным куполом. Не обманывал их. Он приучал детей к мысли о смерти, напрямую говорил о смерти. Учитывая ситуацию – говорил так открыто, что мороз по коже идет. Сирота из сказки – кто-то из этих детей, лежащих в постели, – жалуется, что родители умерли, а она даже не знает, где их могила. «Будь могила родителей рядом, я была бы не одна».
Ханукальная свечка отвечает словами Доктора, которые слишком трудны для понимания, но их монотонный, гипнотизирующий ритм убаюкивает, а это самое главное.
– Ты ошибаешься, дитя мое, – ты не одна. – В тебе живет поиск могилы, в тебе живет тоска, в тебе живет ожидание, в тебе живут прошлое и будущее, живет твое одиночество. Ты одна, и одиночество одно, а вместе вас двое. – Вас уже двое; живет твоя мысль о могиле родителей, вас уже трое.
Одна – один. Двое – два. – Трое – три. Четверо – четыре. Пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать. <…>
Спите, дети милые (пауза).
Спите, дети милые? – одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, восемнадцать.
Спите (пауза).
Шалом, дети милые. Спите и растите. Живите и растите для далекой дороги жизни <…>.
Шалом, дети милые{469}.
Я никому не желаю зла. Не знаю, как это делается.
В начале августа ликвидационная акция в гетто ускорилась. До этого немцы использовали Еврейскую службу порядка. Теперь они решили, что выселение проводится недостаточно эффективно, и сами приступили к действиям. В бригадах, оцепивших дома и улицы, были опытные офицеры СС, а также украинцы, латыши и литовцы из дополнительных полицейских подразделений. Среди еврейской полиции встречались жестокие, безжалостные люди, но были и другие – порядочные, отважные, которые пытались помочь жертвам. Теперь все это кончилось. Оказавшись под жестким контролем, братья по преступлению должны были действовать активно. За каждый душевный порыв они платили собственной жизнью.
