В одном из дневников того времени читаем:
Всех прохожих, всех жителей охваченных блокадой домов выгнали на проезжую часть, несколько тысяч людей выстроили в ряды по четверо или по шестеро. Здесь происходит отбор. Ряд подходит к эсэсовцу, один взгляд на документы, на лицо и касание хлыста, налево – значит, свобода, направо – Умшлагплац. <…> Как это? Прямо так, в чем стоят? Жаркий августовский день, женщины в летних платьях, в сандалиях, босые дети, все без верхней одежды, с непокрытой головой, одеты легче некуда. Как так ехать в неизвестность? Невозможно! Без сменной рубашки, без какого-либо узелка, без куска хлеба? Куда их везут? Что все это значит? Ведь каждому надо что-то взять с собой, им же должны позволить какой-то минимум! Ведь они едут на новое место жительства, не на пикник, наступит осень, зима – а они в одной рубашке, в одном платье{470}.
В закрытом районе уже прекратилась выдача еды по карточкам. Ужесточенная изоляция исключала возможность контрабанды. Хлеб тут же подорожал с десяти злотых за килограмм до шестидесяти, восьмидесяти. Голод становился основным чувством, более сильным, чем страх. В субботу, 1 августа 1942 года, появились извещения, подписанные начальником еврейской полиции Юзефом Шеринским: срок добровольного отъезда на Умшлагплац продлен до четвертого августа. К приманке в виде трех килограммов хлеба и килограмма мармелада добавилось обещание, что семьи, которые придут вместе, не будут разделены. Явились тысячи изголодавшихся людей.
В тот же день Корчак писал: «Когда картофельная ботва слишком буйно разрасталась, по ней проезжал тяжелый каток и давил, чтобы плод в земле мог лучше созреть»{471}. Он пытался унять сердечную дрожь, успокоить мысли. Искал спасения в Библии, в работах философов: «Читал ли Марк Аврелий притчи Соломоновы. – Как утешительно действует его дневник»{472}. Записки римского императора, известные как «Размышления», были формой самотерапии, хроникой борьбы с собственными слабостями, постоянным напоминанием о доктрине стоиков о тщетности человеческого бытия. Для Доктора они стали подтверждением его собственной точки зрения: «Что немного еще, и будешь никто и нигде, как и всё, что теперь видишь, и все, кто теперь живет. Ибо от природы все создано для превращений, обращений и гибели, чтобы по нем рождалось другое»{473}.
Он закрывал книгу Марка Аврелия. Возвращались отчаяние, беспомощность. Корчак вспоминал сцену, которую видел во время Первой мировой войны на фронте, в маленьком опустошенном приграничном местечке, через которое отступал, спасаясь от немецких войск, вместе со своей частью:
В Мышинце остался старый, слепой еврей. Шел с палкой среди телег, коней, казаков, пушек. – Что за жестокость – оставить слепого старика.
– Они хотели его забрать, – говорит Настя. – Он уперся, что не уйдет, потому что кто-то должен ухаживать за храмом.
Знакомство с Настькой я завязал, когда помогал ей отыскать ведерко, которое у нее забрал солдат и должен был вернуть, но не вернул.
Я – слепой еврей и Настька{474}.
Император, который неустанно призывал самого себя к дисциплине, сурово упрекал его: «Поутру, когда медлишь вставать, пусть под рукой будет, что просыпаюсь на человеческое дело. <…> Или таково мое устроение, чтобы я под одеялом грелся?»{475}
Корчак отвечал ему восемнадцать веков спустя: «Мне так мягко и тепло в постели. – Очень тяжело будет встать. Но сегодня суббота – в субботу я с утра, перед завтраком, взвешиваю детей. Наверное, в первый раз мне неинтересно, каков будет результат недели»{476}.
Он все еще верил, что найдется панна Эстерка. Безуспешно хлопотал, чтобы отыскать ее. До сих пор неизвестно, как и где погибла крохотная задумчивая девушка в очках, так любившая театр и танец. Благодаря нескольким словам Корчака осталась эпитафия:
Панна Эстерка не хочет жить ни весело, ни легко. Хочет жить красиво – достойной жизнью.
Она дала нам «Почту», это минутное прощание.
Если она не вернется сюда сейчас, мы встретимся потом где-то в другом месте. Мы уверены, что все это время она будет служить другим так, как давала <нам> тепло и приносила пользу{477}.
Стелла Элиасберг вспоминала:
То были страшные дни, невозможно представить себе их ужас. На улицах охотились на детей, на женщин, на стариков, хватали их и швыряли на «повозки смерти».
До последнего дня Доктор тешил себя надеждой, что зверство немцев не коснется сирот; хотел, чтобы обучение и занятия шли в обычном режиме, дабы не беспокоить детей и не сеять панику. Верил, что начальник отдела продснабжения, безгранично преданный нам Авраам Гепнер, создаст в Доме сирот «шоп» (фабрику, работающую на немцев) и тем самым спасет жизнь детей. Он ошибся – открыть «шоп» никто не успел{478}.
Второго августа, в воскресенье, вывезли шесть тысяч двести семьдесят шесть человек. Третьего августа – шесть тысяч четыреста пятьдесят восемь. Около трех тысяч человек пришли добровольно. Кто-то запомнил:
