Дождь шел весь день. На еврейском кладбище состоялись похороны Адама Чернякова. Вдова, Фелиция Чернякова, вспоминала: «Над свежей могилой моего мужа доктор Корчак произнес: “Бог доверил тебе достоинство твоего народа, и достоинство это ты передаешь Богу”»{461}.
Были вывезены семь тысяч четыреста человек.
В один из первых дней акции на улице схватили Эстерку Виногрон, которая за несколько дней до того инсценировала с детьми «Почту» Тагора. Корчак безрезультатно пытался вернуть ее с Умшлагплаца.
Стелла Элиасберг вспоминала:
Трижды полиция или немецкие солдаты задерживали Доктора на улице и погружали на «телегу смерти», трижды освобождали его без каких-либо просьб с его стороны. <…> Он рассказывал мне о том, как с трудом слезал с «телеги смерти», освобожденный жандармами, как полицейский окликал его, а он, опираясь на палку, ковылял к Дому сирот, притворяясь, что не слышит{462}.
Самочувствие его становилось все хуже. «Его ноги и ступни под вечер так опухали, что он nolens volens был вынужден на пару часов ложиться в кровать. <…> Он должен был лечь на операцию. Врачи отказались, боясь, что сердце не выдержит»{463}.
Двадцать пятого июля, в субботу, выглянуло солнце. Стало чуть теплее. Вывезли семь тысяч триста пятьдесят человек.
Двадцать шестого июля был погожий, солнечный день. Люди заметили, что вагоны, которые отправляются с Умшлагплаца, не едут далеко на Восток: слишком уж быстро они возвращаются. Ходили слухи, что выселенных людей убивают. Несмотря на все, никто не хотел верить в худшее. Не верить – это был единственный способ жить дальше и не сойти с ума. В тот день вывезли шесть тысяч четыреста человек.
Двадцать седьмого июля Корчак писал: «Вчерашняя радуга. Чудесная большая луна бродит над лагерем. Почему я не могу успокоить несчастный, обезумевший район»{464}.
Труднее всего он переносил ночи. Затихали дети, в течение дня – перепуганные, заплаканные, голодные, все более слабые. Уходила к себе пани Стефа: он требовал этого в резкой форме, когда они заканчивали обсуждать текущие дела. У него не было сил ее утешать. Он не хотел, чтобы она его утешала. Оставался один. Пытался найти покой, используя эзотерические практики, которым научился до войны на теософских сборах. Глубокое дыхание. Медитация. Но это не помогало.
Я давно уже не благословлял мир. Сегодня ночью пытался – не вышло.
Не знаю даже, в чем ошибся. Очищающее дыхание худо-бедно получилось. – Но пальцы остались слабыми, сквозь них не течет энергия{465}.
Он силился взглянуть на действительность холодным, бесстрастным взглядом натуралиста, который наблюдает, ничему не удивляется, не ужасается, хочет понять язык Истории. Мысли, изложенные Корчаком, звучат так, будто он писал новую роль для собственной пьесы «Сенат безумцев», в которой из уст сумасшедшего героя раздаются слова преступника-гитлеровца.
Мы проводим гигантское мероприятие. Имя ему: война. – Работаем планомерно, дисциплинированно, методично. – Ваши мелкие интересы, амбиции, сентименты, капризы, претензии, обиды, аппетиты нас не интересуют. <…>
Евреев – на Восток. Здесь уже не о чем торговаться. Речь идет не о еврейской бабке, а о том, где ты нужнее – твои руки, мысли, время, жизнь. Бабка – это бабка. Нужно было найти какой-то пункт, зацепку – какой-то ключ, какой-то лозунг. <…>
Мы – железный каток, или плуг, или серп. – Лишь бы из этой муки был хлеб. А он будет, если вы не будете препятствовать. Не будете мешать. Скулить – раздражать – сотрясать воздух. – Даже если на минуту нам станет вас жаль, мы должны дубиной, палкой или свинцом – потому что должен быть порядок. <…>
Евреи – почтенный народ. И способности, и Моисей, и Христос, и трудолюбие, и Гейне, и древняя раса, и прогресс, и Спиноза, и дрожжи, и первые, и самоотверженные. – Все это так. – Но кроме евреев – еще кое-кто и еще кое-что.
Евреи важны, но потом – завтра поймете. – Разумеется, знаем и помним. Важная позиция, но не единственная. <…>
Вам тяжело, и нам нелегко{466}.
29 июля 1942 года, в среду, было холодно, дождь не шел. Ита Димант писала:
Прошла неделя выселений <…>. Акцию уже проводят не только еврейские полицейские, но и около двухсот украинцев и латышей. Впущенные на несколько часов в гетто в сопровождении одного или двух жандармов, они звереют, убивают и купаются в человеческой крови. Свидетелями этого становятся евреи-полицейские, которые вынуждены смотреть на эти ужасы. Еду в гетто уже не доставляют. Только на Лешно еще процветает контрабанда. Цены на еду быстро растут. Цена за килограмм масла уже доходит до трехсот—пятисот злотых, цена на хлеб – до шестидесяти—ста злотых за килограмм{467}.
По району расклеили сообщение о том, что каждый, кто «29, 30 и 31 июля добровольно станет объектом выселения, будет снабжен едой, а именно 3 кг хлеба и 1 кг мармелада. Пункт сбора и место выдачи еды – площадь Ставки, угол Дзикой». На следующее утро туда добровольно пришла тысяча пятьсот человек.
Марек Эдельман рассказывает:
