В начале истории «Нашего дома» пани Марина пребывала под сильным влиянием Доктора. «Какое вечное счастье – этот дар жизни: быть рядом с мыслью этого великого Человека»{205}, – писала она подруге. Однако, обладая сильным характером и твердыми левыми политическими убеждениями, она не стала безоговорочно следовать его методам и идеям. Зачастую она творчески перерабатывала их. Несмотря на материальные трудности, холод, голод и тесноту, она верила, как и Корчак, что их общий труд посвящен не только быту и развитию этой небольшой группы детей, но и разработке новой формы воспитания.
Она всецело посвятила себя этой мечте, как когда-то – идее революции. Прушковский «Дом» стал ее домом. Ее личная комната стала канцелярией, открытой для всех с утра до вечера. В пани Марине было что-то от монашки. Аскетический облик – черное платье, белый накрахмаленный воротничок и манжеты, черный фартук до пола, темные волосы, заколотые на затылке. Папироса в зубах – единственная видимая слабость. «Бледное лицо с узкими поджатыми губами освещали голубые глаза, которые в минуты гнева казались мне кусочками льда». «Всегда спокойная, сдержанная и серьезная», «суровая и требовательная» – такой видели ее воспитанники.
Казалось, будто у нее нет никаких личных дел и потребностей. Раз в неделю, в среду, она ездила из Прушкова в Варшаву проведать семью. Единственной роскошью, которую она себе позволяла, была оживленная переписка с друзьями. Иногда в ее письмах можно расслышать несколько интимный тон: она жалуется на усталость, на тяжелое психологическое состояние. И она, подобно Корчаку, переживала глубокие депрессии:
Меня все время терзает моя смертельная болезнь: связь с этим неведомым пространством, с бесконечностью – теснее, чем с жизнью на земле. Для меня трагично – не то, что я так чувствую, а то, что, чувствуя так, я связала себя с жизнью и работой{206}.
Она никогда не рассказывала о семейной трагедии – смерти мужа и дочери. Была воплощением скрытности. Но также и холода. У детей она вызывала страх. Они не находились с ней в близком контакте, как с Корчаком, которого обожали. Дети нетерпеливо ждали его приезда.
У каждого из нас было к нему свое, самое важное дело, разрешить или хотя бы выслушать которое мог только он. Нет, он не был кем-то вроде судьи, который, выслушав стороны, выносил приговор. Нет! Он просто разговаривал с нами обо всем, что нас угнетало, злило или радовало, часто мы сами в разговоре с ним находили решение проблем или облегчение, выпустив из себя все то, что нас беспокоило{207}.
«Через Стефанию Семполовскую я вышла на Отдел опеки над детьми рабочих. Там посоветовали мне собирать на Повислье детей бедняков и приводить их к Корчаку»{208}, – рассказывала Мария Знамеровская, некоторое время работавшая воспитательницей в «Нашем доме». Так она нашла Стася, Юзя и Янека Козловских. Стась уже в Прушкове рассказывал Марине Фальской, как это было.
Папа нас привел к пану Доктору, мы зашли в комнату, подождали в таком кабинете, там были книжки, перья и был еще такой пес, он в зубах папиросу держал. Посидели на тахте, потом заходят пани Марыся и пан Доктор. Пан Доктор разделся, сел на стульчик и сказал нам раздеться до пояса. Мы разделись, подошли к пану Доктору, пан Доктор нас посмотрел и сказал нам сесть на такой стульчик, который крутится и можно его сделать ниже и выше. Пан Доктор его сделал ниже, сказал мне сесть, поднял меня наверх вместе со стульчиком, покружил меня и говорит: «Что, хорошо кружиться?» <…>
И расспрашивал меня, что я делал, послушный я или хулиган, дерусь с кем-нибудь или нет, может, разбил кому-нибудь лоб или шишку поставил. А я отвечал: «Дрался, шишку поставил, Янеку лоб разбил». И Янека тоже расспрашивал, и Юзька. И всё…{209}
Потом Доктор сам отвозил ребенка в Прушков. Польские дети, которые выбегали ему навстречу и от которых он никак не мог отбиться, потом говорили: «Жалко, что пан доктор – еврей». Для равновесия дети из Дома сирот сочувствовали нееврейской опекунше: «Жалко, что пани – гойка».
Возможность одновременно работать с еврейскими и польскими детьми была заветной мечтой Доктора. За десять лет до того, в статье «Три направления», он как «еврей-поляк» призывал поляков и евреев к совместной общественной деятельности, не деля нуждающихся на «своих» и «чужих». «Мы братья с одной земли. <…> Вот и давайте работать вместе. Мы бедны, давайте поддерживать друг друга, мы печальны, давайте утешать. Может, нам улыбнется судьба. <…> -ский и -берг, -ич и -сон, сегодня на Солец, завтра на Налевки»{210}.
Теперь он мог осуществить свою программу воспитания без расовых предрассудков, в духе взаимопонимания и толерантности. Он верил, что проблемой сирот – независимо от их происхождения – займется государство, а он, свободный от унизительной необходимости попрошайничать у филантропов, сможет спокойно заняться детьми. Но судьба уже приготовила ему следующее испытание.
