Во время тифа у меня было следующее видение:
Огромный театральный или концертный зал. Толпы нарядно одетых людей.
Я рассказываю о войне и голоде, сиротстве и несчастье. Говорю по-польски. Переводчик кратко переводит на английский язык. – (Дело происходит в Америке.) – Внезапно у меня срывается голос. – Тишина. Где-то в глубине раздается крик. Ко мне бежит Регина. Останавливается перед возвышением, бросает на сцену часики и кричит: «Отдаю вам всё». – И вот – ливень банкнот, золота и драгоценностей. Мне бросают кольца, браслеты, ожерелья. – На сцену выбегают мальчики из Дома сирот: братья Гелблат, Фалка, Майер Кулявский, Глузман, Шейвач – и запихивают все это в соломенные матрасы. – Раздаются возгласы, аплодисменты и плач растроганных слушателей.
22 июля 1920 года, в воскресенье, Корчаку исполнилось сорок два года. В тот день он проснулся в своей мансарде в Доме сирот, куда переехал вскоре после смерти матери. Квартиру на Велькой, 83 он оставил навсегда. На Крохмальную привез только несколько необходимых предметов мебели: отцовский старомодный письменный стол, комод, кресло, оставшееся от бабушки Гембицкой, выцветший коврик, который всегда висел над его кроватью, книги, рукописи. На комоде стояла фотография матери. Стефания Вильчинская не скрывала радости от того, что ей предстоит взять его под свою опеку. Марина Фальская писала подруге: «Какое им выпало счастье – теперь он всецело принадлежит им». Он чувствовал, что вышел из темной полосы.
Минуло шестое семилетие жизни. Корчак подытоживал его впоследствии – в гетто, в «Дневнике»:
6 × 7. – А может? Уже всё или еще есть время? Как сказать. Подведем баланс. Мне должны, я должен. Если б знать, сколько еще лет, когда конец. Еще не чувствую в себе смерти, но уже ее обдумываю. – Если портной шьет мне новую одежду, я не говорю: это последняя; но этот стол и шкаф, наверное, меня переживут. – Я примирился с судьбой и с собой. Знаю свою невеликую цену и значение. – Без выходок и неожиданностей. – Будут зимы посуровее и помягче, будут дождливые и знойные лета. И славные холода, и бури, и метели. – И я скажу: уже лет десять, уже лет пятнадцать такого града, такого потопа не бывало. – Помню подобный пожар, я тогда был молод, мне было – минутку – уже студент или еще школьник?{216}
Седьмое семилетие начиналось в ожидании несчастья. Едва окончившись, война уже переходила в следующую. Уже в марте 1920 года Советская Россия решила атаковать Польшу, которая должна была стать «красным помостом» в триумфальном шествии международной революции по Европе. Второго июля генерал Михаил Николаевич Тухачевский издал приказ:
Красные солдаты. Пробил час расплаты. <…>
Через труп белой Польши лежит путь к мировому пожару. На штыках понесем счастье и мир трудящемуся человечеству. <…>
Пробил час наступления. На Вильну, Минск, Варшаву – марш!{217}
В Варшаве был создан Совет обороны государства, который обратился к народу с призывом: «Родина нуждается в помощи. Она призывает всех, кто способен носить оружие, добровольно вступать в ряды армии; мы должны встать на ее защиту единой, нерушимой стеной, и о грудь нашего народа разобьется нашествие большевизма»{218}.
На призыв Совета обороны государства откликнулись представители национально-религиозных меньшинств. Евреи из городского совета предложили армии финансовую помощь, еврейские организации убеждали своих участников жертвовать «как имущество, так и кровь, и жизнь свою». Еврейская община обращалась к «братьям во Израиле»:
В эту тяжкую минуту священная обязанность каждого из нас – взять в руки оружие и подчиниться приказам Главнокомандующего. Так мы поступали некогда в Земле Обетованной, так поступали на этой земле в годы восстаний наши предки. <…> Так поступим сегодня и мы – молодые и старые. Что обиды, когда над страной нависла угроза, ведь мы идем защищать не наших внутренних врагов, а землю, которую никто из нас не разлюбит.
Обязательная воинская повинность охватывала пять возрастов: мужчин от двадцати пяти до тридцати. Собралось сто тридцать семь тысяч человек.
