После провозглашения независимости его как офицера запаса призвали в польскую армию, повысили до майора и определили в первый санитарный батальон. Из-за послевоенного хаоса и бесконечных перемещений людских масс во всей Европе начались эпидемии тифа, дизентерии, смертельного гриппа, названного «испанкой». Зимой 1920 года военные власти оторвали Доктора от Цедровой и Крохмальной – и направили его в варшавский эпидемиологический госпиталь на Камёнке.
«Януш Корчак, выдающийся педагог и создатель лучшего в Польше приюта для детей, лежит больной сыпным тифом. Он заразился страшной болезнью в госпитале, куда его назначили врачом. Поистине грабительская экономическая система. Всем известно, что в наших инфекционных больницах страшные санитарные условия (особенно в госпитале на Камёнке)», – возмущался социалистический журнал «Роботник».
Мать забрала Корчака домой, тот был без сознания. Подруга семьи Зофия Розенблюм, детский невролог, две недели провела в квартире на Велькой, сначала помогая Цецилии Гольдшмит ухаживать за больным, потом занимаясь обоими, потому что пани Цецилия тоже заразилась тифом. Несмотря на заботливый уход, она умерла. Видимо, предчувствуя конец, просила, чтобы ее тело вынесли через черный ход, чтобы Генрик – который все еще был без сознания – ничего не заметил{211}.
В «Курьере поранном» появился некролог:
Блаженной памяти Цецилия Гольдшмит, вдова присяжного поверенного Юзефа Гольдшмита, почила в Бозе 11 дня февраля 1920, прожив 63 года. Вынос тела из предпохоронного дома на иудейское кладбище состоится 13 февраля в 1 часу пополудни, о чем уведомляют родных и друзей потрясенные этим тяжким ударом Дочь и Сын.
Ее похоронили в самой дальней части еврейского кладбища на улице Окоповой в Варшаве. Там, где обычно хоронили людей, умерших от заразной болезни. Поэтому она не лежит в семейном склепе рядом с мужем на Главной аллее. Поэтому ее могилу по сей день не нашли в джунглях, которыми со времен войны заросли окраины кладбища.
Дочь Анна приехала на похороны из Парижа. Сын узнал о трагедии, только когда пришел в сознание. По словам свидетелей, у него случился тяжелый нервный срыв. Он думал о самоубийстве. До конца жизни чувствовал себя виноватым в ее смерти. В периоды депрессии к нему возвращался соблазн расстаться с жизнью. В «Дневнике» он писал: «Были годы, когда в дальнем углу выдвижного ящика у меня были спрятаны сулема и пастилки морфина. Я брал их только тогда, когда шел на кладбище, на могилу матери»{212}.
Кроме периодов военной разлуки, кроме пары зарубежных поездок, они никогда не расставались. Она вела его хозяйство, заботилась о нем – единственный человек, которому он позволял это. Ни одна женщина не смогла занять ее место. Корчак любил ее, но никогда о ней не рассказывал. Может, именно потому, что у него была такая глубокая внутренняя связь с нею. В повести «Когда я снова стану маленьким» он с тоской вспоминал «теплую ладонь, беспокойный взгляд» той, для которой он оставался ребенком, сыночком. На ее надгробной плите он распорядился{213} высечь цитату из Пятикнижия: «Я не преступил заповедей Твоих и не забыл» (Втор. 26:13).
Эта смерть стала серьезной вехой в его жизни. Так бывает, когда умирает последний из родителей. Чувство сиротства – даже если оно и так годами жило само по себе – теперь рождает пустоту в душе. Теряется не только последняя связь с детством, но и иллюзия, будто еще ничего не началось на самом деле, будто все еще возможно. До сознания доходит, что это – начало конца.
Выздоравливая, он спасался от черных мыслей литературной деятельностью. В конце февраля 1920 года Марина Фальская сообщала подруге: «П. Корчак все здоровее. Пишет повесть – очень оригинальную. Сам писать не может, поэтому диктует. – Когда была у него вчера, он зачитывал мне написанные главы»{214}. Когда здоровье вернулось к нему – перестал диктовать. Надо было заниматься текущими делами. Повесть о еврейском мальчике, основанная на семейных воспоминаниях, так и не была завершена. Страницы написанных глав затерялись под кипами других заметок, незаконченных очерков, тетрадей. Во время войны они сгинули вместе со всем корчаковским архивом.
После смерти матери родился один из самых личных текстов Корчака – «Молитва воспитателя». Впоследствии он вдохновил его на написание восемнадцати поэтических монологов, вышедших в 1922 году под общим заголовком «Наедине с Богом. Молитвы тех, кто не молится». В центре «Корчакианум» в Варшаве хранятся два потертых листка, вырванные из школьной тетради в клеточку, на которых Марина Фальская записала слова Корчака:
Простертый ниц, молю, ведь я уже не для себя.
Дай детям добрую судьбу, помоги их усилиям, благослови их труды.
Не самой легкой дорогой их веди, но самой прекрасной.
А в задаток за просьбу прими мою единственную драгоценность: печаль.
Печаль и труд{215}.
