В патриотическом порыве всех евреев признали большевистскими агентами и предателями. Возникали массовые беспорядки, в которых особо отличались военные, уезжавшие на фронт. Они громили и грабили еврейские магазины, мастерские в окрестностях вокзала, издевались над жителями еврейских кварталов, доходило до того, что евреев избивали, старикам обрезали бороды и пейсы, женщин насиловали. Тридцать первого июля «Курьер варшавский» писал:
Министерство военных дел сообщает:
Начальникам генеральных округов разосланы следующие приказы.
Постоянно повторяются антиеврейские эксцессы на железных дорогах и вокзалах, приобретая все большие масштабы в форме насилия, сопровождаемого издевательством, зачастую над старыми людьми, что указывает на отсутствие дисциплины и чести польского солдата, с одной стороны, с другой же – наносит непоправимый ущерб нашей внешней политике в настоящий момент, поскольку подобные факты, получащие немедленную огласку, обычно в преувеличенном виде, за рубежом, вызывают в наш адрес в некоторой степени заслуженные упреки в нетолерантности, варварстве и отсутствии цивилизации. Мы должны раз и навсегда положить этому конец. <…> Как солдатам, так и унтер-офицерам запрещено сходить на промежуточной станции и выходить за пределы оной. <…> Начальники вокзалов будут доводить настоящий приказ до сведения каждого коменданта транспорта, а в случае инцидента противодействовать им всеми средствами, каковые будут в распоряжении. <…> За каждую выходку следует сурово наказывать. Офицеров же, потворствующих антиеврейским эксцессам, надлежит привлечь к суровой ответственности, не отступая даже перед далеко идущими последствиями. За непосредственное участие в эксцессах к виновным будут применены дисциплинарные и судебные взыскания, в случае нанесения тяжких телесных увечий либо грабежа, насилия, поджога и т.д. виновных будут судить временные суды. Офицеров, бездеятельно наблюдавших за издевательством солдат над беззащитными евреями, я считаю недостойными носить мундир польского офицера.
Чем ближе подходила Красная армия, тем сильнее накалялись страсти. «Пшеглёнд вечорны» описывал царившие в городе настроения так:
На фронт! На фронт! – кричит сегодня в столице каждый угол улицы, каждый белый участок стены. В глаза бросаются большие листы ярко отпечатанных афиш и прекрасные в движении, живые агитационные плакаты. Варшава вздрогнула. Варшава зорко поглядывает на восток и, чуя грозную опасность, организуется, записывается в армию, старается любой ценой помочь солдату на фронте. Город Сирены посерьезнел. Уже не слышно музыкантов в городских ресторанах, кафе, и кондитерские уже не так переполнены, как раньше, на аллеях и в парках все больше одиноких женщин, все меньше мужчин призывного возраста.
По городу бродят военные подразделения, отправляются на фронт маршевые части с прощальным цветком в дуле винтовки, глухо грохочут пушки артиллерийских дивизий, которые тоже уезжают на восток. Уличные толпы с гордостью смотрят, как маршируют резервы, идущие в бой. Превосходно экипированные, здоровые, статные, наши богатыри идут спокойно, сознавая цель, ради которой они идут проливать кровь. А вот новые ряды бодрой молодежи. Сплошь юные мальчики в мундирах скаутов и студентов. Это добровольцы. Бело-пурпурная кокарда на шапке, загорелые юношеские лица, безупречный шаг, красивая осанка, это завтрашние фронтовые герои.
В галерее искусств «Захента» выставили на аукцион картину «Лех», отданную в Фонд обороны Государства Польского художником Элигиушем Невядомским. Все бдительнее становилась цензура. Закрывали газеты, заподозренные в большевистских симпатиях, особенно еврейские, такие, как «Наш курьер», выходивший на польском языке, или «Дер Бой-Арбетер», выходивший на идише, – «за несоответствующее истине и тенденциозное представление межнациональных раздоров среди солдат, а также за антигосударственную агитацию». Закрыли и газету «На солнце», которую с самого начала обвиняли в пособничестве жидокоммуне.
Шестого августа премьер-министр Винцентий Витос издал воззвание:
Граждане столицы! Враг находится в нескольких десятках верст от Варшавы. Над столицей Государства Польского нависла грозная опасность. Должны ли вы безразлично ждать? Или склониться, как рабы? Ни за что!
Десятого августа было объявлено осадное положение. С десяти утра до четырех вечера уличное движение запрещалось. Доброволец просил дать ему коня и седло, хоть самые захудалые. В кинотеатре «Пан» показывали картину «Разгром большевиков». Юзеф Урштейн, любимец варшавской публики, выступал в великолепном, актуальном, искрометном фарсе «Пикусь идет в уланы».
