Но, кто бы сомневался! Злые силы вмешались, и в сцене «Небесной России» вместо ошеломительного яркого света вдруг вырубилось питание, и наступила абсолютная тьма. Правда, секунд на тридцать. Потом все восстановилось. Но ощущение, что все провалилось, не оставляло до самого конца спектакля.
– Это Алексей Львович Рыбников. Это Сергей Григорьевич Мельник.
Сергей Григорьевич смотрел на меня несколько испытующе, но очень доброжелательно.
– Ну что, дело богоугодное.
Он так и сказал «богоугодное». Вот так, все просто объяснил и мне, и всем, которые нас слушали. И не сказал больше ничего.
Маргарита, почувствовав неловкость, сразу вмешалась.
– Ну, вам, наверное, надо поговорить.
– Да, да, конечно. Мы можем пойти в комнату дирекции. Немножко, может, отметим.
Я изобразил на своем лице любезности, сколько смог.
– Да нет. Мне надо ехать.
Мельник пожал мне руку.
– Ну, спасибо вам. Счастливо.
И пошел к выходу.
– Идите, проводите его, – подтолкнула меня Маргарита. Я поплелся. Пытался сказать что-то нейтральное и ободряющее. Понимал, что будет, как всегда: слова-то хорошие, а до дела не дойдет. Но, уже практически садясь в машину, он мне вдруг сказал.
– Мне Маргарита рассказала про ваши проблемы. Вы подготовьте документы. Не тяните. Позвоните завтра, послезавтра. Встретимся.
И протянул мне визитку. Пожал крепко руку.
– До встречи.
Я не успел ничего ответить, как дверца захлопнулась и машина тронулась с места.
Я смотрел ему вслед и думал: «Вот машинка-то скромненькая, совсем неолигархическая. Да и ведет себя совершенно не так, как должен вести себя богатющий солидный спонсор, вообще он без охраны». В те годы это было непредставимо. Навряд ли что-нибудь получится.
Такое же недоумение у меня вызвал когда-то Пьер Карден, когда он возил нас в своей небольшой машине по Парижу. Сам за рулем! Что-то оживленно рассказывал, а у всех была одна мысль. Как российский бизнесмен такого уровня и такого громадного состояния вел бы себя в таких обстоятельствах? Наверное, это был бы кортеж из элитных машин, квадратные «Мерседесы» с охраной и непомерное чванство.
Неужели внутренняя утонченность и благородство, простота и скромность присущи лишь единицам?
Тогда я еще не понимал, что его рукопожатие было крепче всех юридически согласованных бумажек и печатей. В тот вечер этим рукопожатием я заключил самый крупный и самый важный для того времени контракт для нашего театра.
С тех пор я уверен, что настоящие контракты заключаются только так. На основе личного доверия.
А что касается маленькой машины… Так потом выяснилось, что Сергей Григорьевич не всегда ездил на этой машинке, он частенько пользовался… и метро.
Он был директором крупной, очень богатой государственной корпорации. И представьте, не откусывал для себя от этого пирога ничего. Это странно себе представить, учитывая все, что говорили и говорят о госчиновниках. От меня не принял ни одного подарка. И это было не показное. Он не был очередным Корейкой, что сразу напрашивалось. Когда корпорация развалилась, и Сергей Григорьевич оказался не у дел, он не переехал жить в тайно построенный дом в Подмосковье и не начал тратить припасенные доллары. По-моему, он так и живет в своей небольшой квартирке.
А деньги для театра? Это была статья расходов в бюджете их учреждения на культурные программы и спонсорство. Он помогал не только нам. Помогал снимать кино, организовывать фестивали. Так что все было чисто и законно.
Конечно же, в следующие несколько дней все бумаги были подписаны, и театр наконец смог спокойно дышать, жить и работать.
Наблюдая за тем, как люди воспринимают «Литургию», я часто наталкивался на некое противодействие. Скорее, не художественного порядка, а мировоззренческого. Я как бы старался переубедить зрителя, повести за собой и сказать:
«Смотри, ведь можно взглянуть на все, что происходит, совсем по-другому, чем ты привык. Ты, конечно же, задавал вопросы и внутри себя, и искал ответа во внешнем мире о сути существования нашего бытия и своего места в нем. Твой жизненный опыт создавал твои убеждения, да и толкователей всего, что происходит в мире, огромное количество и было, и есть, и будет. Так сложилось твое мировоззрение. Да не только твое, вообще любого человека. Но мировоззрение может меняться. Попробуй».
Это очень наивные рассуждения. Однажды принятая система мышления для большинства в основном непоколебима. Не отдавая себе отчета, люди больше всего на свете дорожат именно им, своим мировоззрением, и своими убеждениями. И скепсис по отношению к попыткам что-то изменить в сознании огромен.
Вот тут-то и возник вопрос, а зачем я, собственно, дергаюсь, надрываюсь, пытаюсь кому-то что-то навязать. Это ведь чудовищно неблагодарное дело. И разочарований не избежать. А польза, если вообще будет какая-то польза, неощутимо мала.
