Она, конечно, была разочарована, что ни одно стихотворение, да вообще ни один текст Даниила так и не вошел в наш спектакль. Но «Роза мира», как концепция развития человечества, была от меня совершенно далека, да и стихи не были драматургичны, зато многие образы из произведений Андреева крепко вросли в сознание и превратились в сцены «Литургии». Такие, как «Небесная Россия» или «Подземный Петербург». Или «Восхождение ада», когда в конце времен демоны выходят на поверхность земли, чтобы воспеть хвалу Ангелу Погибельному, возымевшему власть над всем миром. И в последнем своем крике: «Аз есмь господь бог!» повергаемому в бездну.
Алла Александровна всячески подчеркивала, что Даниил в последние годы жизни говорил о спасении и истине только в православной церкви. Не знаю, так это было или нет, но когда она показывала на церковь на ул. Неждановой, хорошо видную из окна ее квартиры, жесты ее были очень выразительны. Она очень переживала, что православная церковь отнеслась к «Розе мира» с большим недоверием, если не сказать больше.
Пришел на премьерный спектакль и Костиков, тогда пресс-атташе нового президента России. Мне его привели, хитро подмигивая. Дескать, посмотрит, понравится, доложит президенту или кому там еще, и театру помогут, найдут спонсора из ближайшего окружения.
Посмотрел, понравилось, до двух ночи пел с актерами под гитару. Вместе пили хороший коньяк. Потом говорю: «Ну что, президенту можно показать?» И сразу решительный ответ. «Нет, президенту такое показывать нельзя. Огорчится.
Про Россию уж очень все печально». И действительно. Вот это Хлебников:
А вот это Набоков:
Правда, это совсем про другую, послереволюционную Россию. Но почему-то звучало актуально в 90-е.
Примерно в то же время в журнале «Коммерсант» появилась рецензия на «Литургию». А подпись под фотографией гласила: «Рыбников провозгласил апокалипсис». С этакой издевкой. Дескать, у нас новая Россия цветет и набирает силу. А вы тут оплакиваете, почти реквием. А как сейчас мы оцениваем то, что тогда происходило? Как сознательное и страшное уничтожение державы.
В общем, с новой властью достичь понимания тоже не получилось.
Загадочные слова мне сказал один из зрителей. Почти каждый подходил ко мне после спектакля и пытался что-то сказать о своих ощущениях. А этот вдруг: «Алексей, это только начало большой работы. Произведение не закончено. Будет ли продолжение?»
Какое продолжение? Я почти десять лет работал над «Литургией» и созданием театра. И теперь наконец пожинал плоды в виде искреннего признания и даже восхищения зрителей, ведь казалось, я все уже сделал. Я ничего не ответил на эту, как мне казалось, нелепость.
Но слова запали глубоко в душу. И теперь, спустя 30 лет после начала работы, когда написаны еще три музыкальные и три литературные части всего цикла, мне есть чем ответить этому неизвестному мне человеку. Да только где он теперь?
– Это нельзя показывать в обычном театре. Или так, вот в таком вот пространстве, или в огромном, как стадион.
Ничего точнее этих слов Никиты Михалкова сказать про наше действо было нельзя. Он бывал в нашем театре, по-моему, не раз и не два. Смотрел очень внимательно и, по сути, признал, что мы сотворили нечто, не соотносимое с понятиями обычного театра.
Его слова оказались пророческими. Показав спектакль несколько десятков раз, мы поняли, что надо двигаться дальше. Сорока зрителей явно мало. Но выбраться из подвала казалось совсем фантастической идеей. Нужна была другая по классу аппаратура и сценическое оборудование. Снова занимать? Ну, уж нет уж! Хватит. Хорошо, что живы остались.
И ничего бы не получилось, если бы не… Опять же это если… и снова чудо. В театр пришла женщина с фамилией Мальгина и совершенно изумительным именем… Маргарита. После спектакля она подошла ко мне и сказала: «На следующий спектакль к вам придет человек, который сможет помочь театру. «Литургию» должны увидеть не сорок человек, а тысячи».
Я, конечно, уже ни во что хорошее не верил. Но загадочный человек все-таки посетил наш спектакль. Естественно, мы надрывались, чтобы все-все прошло на самом высоком уровне.
