Мы построили целый мир, мы построили много миров на нашем пятачке глубиной три с половиной и шириной четыре метра, правда, с высотой аж целых три метра. Это была наша сцена со всеми сценическими приспособлениями и декорациями. У нас было одно жесткое условие: никто не мог выходить на сцену или уходить с нее при свете, только в полной темноте. Иначе это сразу бы выявило ее действительные размеры. А вот этого мы никак не могли допустить. Мы химичили со светом, как могли, чтобы создать на нашей сцене ощущение совершенно разных пространств – от космической бездны до маленькой комнаты. На пару секунд затемнение, «зтм», потом опять свет, и в эти мгновения со сцены должны были все исчезнуть: и люди, и все предметы, находящиеся на ней. Но мало того, в эти секунды должна была явиться новая картина с новыми атрибутами, визуальной атмосферой, другими людьми. Больше всего похоже на киномонтаж. Я так это и называл: голографическое видео. Это требовало виртуозной работы актеров и постановочной группы на грани фокусов.
Из «декораций» мы могли себе позволить только световые приборы. Прежде всего мне захотелось каким-то образом передать свои ощущения от прожекторов «летающей тарелки» в «Утешении». Они превратились в два лазерных луча на ладонях Ангела Погибельного. А изумрудное расплывшееся во весь горизонт свечение после исчезновения НЛО стало фосфоресцирующими в свете ультрафиолетовых ламп «тенями государей» в Подземном Петербурге.
Из световых «декораций» были еще:
– фонарь обходчика;
– настольная лампа следователя;
– торшер в комнате героя;
– закованная в железо лампа в камере;
– лампада священника;
– проекции живой металлической колючей проволоки;
– специальная лампа, создающая в потоках дыма эффект туннеля, в который уходили в конце спектакля все участники.
Плюс самодельная дымовая машина, действующая на сухом льду, привозимом из Хорошевского хладокомбината на каждый спектакль.
И это практически все.
Да, еще была снеговая машина и…
Ну, конечно, главное-то забыл! Самым впечатляющим был стеклянный шар с проектором внутри. Проектор рисовал на поверхности шара движущиеся образы, похожие на облака, и создавалось полное ощущение земли, летящей в космическом пространстве. С этого спектакль начинался и сразу завораживал зрителей.
Вот теперь точно все.
Как ни странно, эти ограничения постановочных возможностей родили какой-то непохожий ни на что вид зрелища. Это действительно было похоже, скорее, на комнату чудес из рассказов Рэя Брэдбери, чем на театральный спектакль. Зритель заходил в комнату, обитую черным бархатом и освещенную таким образом, что невозможно было понять, большая она или маленькая. А когда гас свет и наступала абсолютная темнота, зритель оказывался вообще в бесконечном пространстве и терял с миром, оставшимся там, за дверью, всякую связь. И физическую, и психологическую. Честно, становилось немного страшновато, тревожно и интересно потому, что мозг не мог найти никаких ассоциаций с подобными ощущениями из прожитой жизни.
И все дальнейшее происходило не с актерами где-то там на сцене, а со зрителем. Именно он чувствовал себя главным действующим лицом. И это был именно его эмоциональный и духовный опыт, а не актеров, разыгрывающих пьесу.
– Что же вы делаете! Вы же программируете сознание!
– Мозги переворачиваются!
Я страшно радовался, услышав такую реакцию на наше действо, о таком эффекте можно было только мечтать, но старался рассуждать сухо и аналитично.
– Ну, если кто-то и программирует, то только не мы. Наверное, скорее, поэты и пророки, чьи стихи и тексты звучат в «Литургии». Потрясающие тексты! И если они, наконец, доходят до сознания и перестают быть красивой литературной декорацией, то это то, чего мы хотели добиться. Многие из авторов этих стихов и текстов отдали свои жизни, чтобы их написать. Музыка и постановка всего лишь помогают, чтобы люди наконец поняли сокровенный смысл сказанного.
Приблизительно так приходилось отвечать и некоторым зрителям, и журналистам, пытавшимся понять, а что, собственно, с ними произошло после того, как они увидели «Литургию».
На один из первых спектаклей пришла Алла Александровна Андреева, вдова Даниила Андреева. Мы с ней встречались уже много, много лет. Именно из ее рук в 1982–1983 годах мы с Таней получали пожелтевшие, напечатанные на машинке, листки с самой первой рукописью «Розы мира». Потом наши знакомые, имевшие доступ к редким тогда и охраняемым компьютерам, набирали текст и делали ксерокопии, чтобы «Роза мира» не исчезла, не была уничтожена. Сразу после выхода в свет книги она написала нам на титульном листе:
«Тане и Алеше Рыбниковым на долгий и светлый путь – Алла Андреева, 14 октября 1991 года. Покров Пресвятой Богородицы».
