Знаю, истину Ты возлюбил, неведомые тайны премудрости Твоей явил мне.
Ты, прибежище мое в скорби, объявшей меня!
Радость моя, избавь меня от обступивших меня!»
Юноша читал эти строки тысячи раз. Но сердце его было далеко от покаяния. Разлука с любимой была непереносима. Были моменты, когда он готов был бросить все и уйти навсегда от вечно суровых и, как ему казалось, осуждающих его монахов.
Но он продолжал, стоя на коленях, повторять слова, записанные на свитках, и горечь любовной страсти перерастала в молитву, молитва в рыдания, которых он стеснялся и потому убегал подальше от келий и прятался в расселине между двух огромных камней.
Однажды, после изнурительной молитвы, он понял, что не дойдет до келий, и остался ночевать прямо на камнях. Проснулся оттого, что тело его сотрясал озноб – раскаленные днем, ночью камни становились очень холодными. Чтобы согреться, он встал, пошел быстрым шагом, не разглядел в темноте тропинку – была глубокая ночь – упал с небольшого откоса, поцарапался, ушибся. Захныкал от обиды, как ребенок. Было так нелепо лежать здесь, дрожать от холода, размазывать сочившуюся из глубокой царапины кровь.
Была нелепой вся его жизнь, поступки, отчаяние, страсти…
– Господи, прости меня, грешного! Помилуй меня, Иисус, Сын Божий!
Он прокричал эти слова. Каменные склоны гор ответили ему отчетливым эхом. Но не эхо было ответом на его молитву.
В душе его вдруг воцарились тишина и безмолвное ликование, как тогда, когда он видел Золотой Свет и Деву, когда слышал голос Христа. Совершилось таинство покаяния.
Она вышла замуж за немолодого иудея, как того хотел отец. Родила двоих детей. Предательство Юноши она не смогла пережить, она умерла тогда, когда словоохотливая, раскрашенная сурьмой потаскуха рассказала ей о своей ночи с Юношей, она умирала каждый день, когда ждала от него вести и не получала, она умирала каждую минуту, когда воображение рисовало ей любимого в чужих объятиях.
Она любила своих детей, после смерти мужа крестила их и сама приняла христианство, несмотря на проклятья и угрозы отца.
Тот мир, о котором рассказывал ей когда-то Юноша, мир, наполненный любовью Христа, радостью и слезами Девы, Великой мощью Создателя и верой в Воскрешение, этот мир стал ее миром и великим утешением.
В тот день молчаливые группы одетых в черное людей собирались у монастырских стен. Ветер, таким отвратительным он бывает только зимой, стегал по лицу чем-то мокрым и жгучим. Ждали наступления третьего часа. Наконец за стенами монастыря послышалось некое движение. Створы ворот немного приоткрылись. Через образовавшуюся щель толпа медленно, без давки и толкотни просочилась внутрь, в монастырский двор.
Из храма в глубине двора слышалось пение. Уже вторые сутки отпевали усопшего епископа. Он лежал на каменном ложе, покрытый плащаницей с письменами, видна была небольшая часть лица, мертвенно-восковая, и руки, положенные одна на другую поверх плащаницы.
Вместе с толпой в храм зашел молодой человек с густой курчавой черной бородой, матовой белизной лица похожий на монаха. Увидев епископа, он рухнул на колени, спина его сотрясалась от безмолвных рыданий.
К нему подошел крошечного роста старичок с выцветшими слезящимися глазами. Он, наклонившись, что-то еле слышно прошептал молодому человеку.
Тот, с жадностью схватившись за край рукава рясы старичка, начал быстро, сбивчиво шептать:
– Никто не сможет утешить меня, святой отец…
…Пять лет назад ушел я из этого монастыря…
…Нет, это он изгнал меня за мою гордыню и роптание…
…Пять лет провел я в покаянии без причастия…
…Пять лет ждал я этого дня, чтобы прийти к нему исповедоваться…
…Вот свиток, на котором я записал свои грехи…
…Почему же я не пришел месяцем раньше?
…Я знаю, Господь не захотел принять мое покаяние…
Старичок, прошептав молитву, взял свиток с записанными грехами из рук молодого человека, подошел к каменному ложу.
– Ты, Господи, вовеки пребываешь, и помнят Тебя из рода в род.
Ты восстанешь и явишь милость Сиону, ибо время явить милость, уже пришло время!
С этими словами он приподнял одну руку усопшего и вложил между руками свиток. То, что произошло в следующий момент, видели все, кто был в храме.
Рука епископа шевельнулась!
Потом еще раз!
Потом пальцы медленно разошлись, захватили свиток, сжали его так крепко, что толстый пергамент смялся, как тряпка!
Пение прекратилось.
От ужаса никто не смел даже молиться.
Только тихонький голос старичка произнес неожиданно твердо и уверенно:
– Почитая имя Твое святое, надеюсь на Тебя, Господи;
Надеется душа моя на слово Твое;
Уповает душа моя на Господа!
Пальцы разжались, свиток выпал на каменное ложе,
Рука застыла в том положении, в котором пребывала уже третьи сутки.
Старичок взял свиток, развернул.
Пергамент был чист!
Ни одного из записанных грехов не осталось на нем.
– Господь отпустил твои грехи! Завтра на литургии причастишься…
