Пересохший язык Юноши заполнил весь рот.
Он не мог ни вздохнуть, ни глотнуть.
Тень второго с торчащей бородой приблизилась к палатке
Стала огромной.
Полог палатки откинулся.
Юноша увидел лицо Рыжебородого!
– Не спишь? Ты слышал? Пойдем!
Они подошли к краю откоса.
Первые лучи солнца выбились из-за горы.
– Ты предал церковь, ты предал свою возлюбленную, это ты предал своим грехом Господа в руки стражников и отправил Его на суд.
– Да! Да! Да! – повторял Юноша.
Страшное, безнадежное отчаяние сжигало его сердце.
Сознание отказывалось принимать действительность.
Да и было ли все действительностью?
Ему захотелось туда, где Вечный Свет, где смеются дети-ангелы, где источают жар огромные Серафимы.
Да вот же, вот он, раскаленный шар, восходящий из-за горы,
Такой же огромный, как Серафим!
– Я же умею летать, я помню! Всего один шаг!
Юноше показалось, что он шагнул в пропасть, полетел, преодолевая земную атмосферу, потом черное пространство космоса, он уже почувствовал близость страшной черной области без света и без звезд, его уже затягивало туда, в беспросветную тьму.
Но тут он услышал знакомый голос:
– Я буду молиться за тебя!
Молитва епископа спасла его.
Нубиец с неправдоподобно огромными руками, смеясь и прихлебывая бурду, которой поили по утрам, рассказывал носильщикам и погонщикам, как он на рассвете, помочившись, увидел Юношу, стоявшего на краю пропасти, как подбежал к нему и, чуть не задушив, за шею оттащил в колючий куст, как, обнаружив, что тот бредит с открытыми глазами, достал из кожаной нагрудной сумки склянку с заговоренной мазью из слизи скорпиона и желтой ядовитой травы, намазал этой гадостью кусок тряпки и, чуть смочив водой, приложил тряпку ко лбу Юноши.
Нубиец, явно наслаждаясь хохотом приятелей, несколько раз подряд хрипел, выпучив глаза, изображая Юношу, к которому возвращалось сознание.
Рыжебородого нигде не было.
Говорили, он с восходом отправился в порт договариваться о судне для грузов каравана. Так это было или нет, но Юноша больше Рыжебородого в своей жизни не видел.
После долгих дней пути поздним вечером караван наконец вошел в порт. Получив щедрый расчет за работу, вся уставшая, потная, разноязыкая братия долго не устраивалась на ночлег, опустошая запасы перебродившего бочкового пойла, специально для такого случая выставленного предприимчивым хозяином постоялого двора.
Юноша пил со всеми, смеялся, даже пытался горланить вместе с ликийскими моряками какую-то песню, потом, окончательно опьянев, заснул прямо за столом.
– За пять ковриг хлеба, сушеную рыбу, бурдюк с вином, сыр и корзину оливок ты хочешь десять динариев?
Резкие гортанные звуки языка, на котором говорили потомки древнего царя Арама, произнесенные прямо над ухом Юноши, стали первым, что он услышал на утро следующего дня.
Черная, росшая, казалось, прямо из-под глаз борода, всклокоченные нечесаные волосы, грубый хриплый голос – все это принадлежало невысокому мужчине лет сорока, торговавшемуся не на жизнь, а на смерть за провизию, выложенную прямо на земле.
– Ты на ком хочешь заработать, на святых людях? Эти отшельники, да войдут они в Царствие Небесное, молились за твою дочь, чтобы она разрешилась от бремени, сейчас у тебя, слава Иисусу, здоровый внук, а ты дерешь с нас три шкуры?
– Ладно, восемь динариев.
– Семь, и Господь тебя благословит.
Армянин положил семь монет на стол, хозяин безнадежно махнул рукой, сгреб монеты в карман.
– Пусть помолятся, чтобы хоть убытков поменьше было.
Армянин, довольный торгом, сбавил тон.
– Молиться надо о спасении.
Тут Юноша вдруг увидел, что у него лучистые, по-детски наивные глаза. Он знал таких людей. Они не были монахами, обуздать свою плоть было выше их сил, но тянулись к святым местам, помогая всем, чем могли, подвизавшимся братьям.
Совершенно неожиданно для себя Юноша вдруг сказал армянину:
– Вот два динария. Отведи меня к святым отцам.
Армянин ничуть не удивился и, казалось, даже обрадовался просьбе.
– Оставь деньги себе. Еще пригодятся. Бери корзину.
Ни в чем в своей жизни Юноша еще так твердо не был уверен, как в том, что, исповедовавшись и помолившись с монахами одну-две недели, он вернется к Зоровавелю и, надеясь на прощение, будет добиваться согласия на брак со своей возлюбленной. Но он не вернулся ни через одну, ни через две недели. Он пробыл у отшельников пять лет. Один из них, брат Исав, выслушав исповедь Юноши, молча вручил ему свитки с покаянными псалмами.
«Господи, да не обличишь меня в ярости Твоей и не накажешь меня в гневе Твоем!
Душа моя в сильном смятеньи…
О, Господи, доколе?
Когда умолчал я о грехах своих, изнемогли кости мои,
Ибо день и ночь тяготела на мне рука Твоя!
Испытал я злое и смирился глубоко, вопил в терзаниях сердца моего.
Уподобился я птице пустынной, был я, как филин в ночи на развалинах.
Не вступай в тяжбу с рабом Твоим, ибо не в силах оправдаться пред Тобою никто из живых.
