– Вразумите меня! Душа моя погибает от сомнений!
– Ты не хочешь благословения?
И тут Юноша начал быстро, сбивчиво рассказывать о Вселенной Света, о нашей Вселенной тьмы, об ангелах, о херувимах, Деве, а главное, о Христе и Его проповедях, о том, что никто не свят, кроме Отца Небесного, о том, что никто не благословен, кроме Господа, и никто, кроме Него, не учитель.
Он говорил и говорил, казалось бы, то, что все знают, прочитав Евангелие. Но, услышав все из уст Христа, он понял все по-настоящему, душа его поверглась в страшное смущение, потому что святая церковь многое делала не так, как учил Господь.
– Поэтому я не смог поцеловать вашу руку, ваше свя…
Юноша в ужасе замолк.
Взгляд епископа был тяжелым и выражал немыслимую муку, на щеках быстро высыхали капли слез.
– Я буду молиться за тебя.
Епископ быстро вышел из кельи.
На следующее утро Юноша уже был в силах отстоять утреннюю службу. Когда он вернулся в келью, то увидел свой узелок, лежащий у двери, а саму дверь кельи запертой.
Стражник у ворот монастыря сказал, что епископ отказал ему в пристанище в монастыре и просил покинуть святое место.
Выйдя на площадь перед монастырем, густо населенную лоточниками, торговцами, зазывалами, Юноша почувствовал, как страшный спазм сдавил ему горло. Он задыхался. И только рыдания, прорвавшие чудовищную пробку в груди, спасли ему жизнь. Он отвернулся к монастырской стене, чтобы никто не видел его лица. Однако толпа, охочая до разного рода зрелищ, не оставила без внимания бедного изгоя.
– На нем страшный грех!
– Он осквернил святую церковь!
– Епископ изгнал его!
Юноша, продравшись сквозь толпу, бежал за пределы города.
Пыльная дорога привела его к наспех сколоченной хибаре, такие ставили себе смотрители оливковых и апельсиновых рощ и арбузных бахчей. За хибарой богатый надел земли на склоне горы, засаженный оливковыми деревьями. От зеленых крон веяло благодатью и успокоением. В надежде получить работу, а вместе с ней кров и еду Юноша, не рискуя поднять завесу, которая заменяла дверь, окликнул хозяина конуры. Ничего, кроме настороженного исподлобья взгляда, он не ожидал увидеть. Однако небритый толстяк, вынырнувший из-под рваной занавески и говоривший с явно иудейским акцентом, оказался добродушным и даже, как показалось Юноше, проявил признаки сочувствия.
– Заходи, сейчас время завтрака. Попробуй моего вина и козьего сыра. Такой нежный умею делать только я. День только начинается, а у тебя очень усталый вид. Садись сюда.
Так ты хочешь работать, помогать мне? Все-таки ты плохо выглядишь. Ты болен? Если здоров, то я могу поговорить с хозяином. Плантация большая, и я не успеваю…
В этот момент его болтовню прервало нечто совершенно не вязавшееся ни с уродливой хибарой, ни с нелепой внешностью толстяка. В утреннем воздухе зазвучала, разлилась мелодия прекрасной песни. Ее пела девушка гортанным, хрипловатым голосом. От этой хрипотцы и перепадов регистра от самого нижнего до высоких нежных нот у Юноши пошел по коже мороз.
Смотритель выскочил из сторожки, что-то громко крикнул. Голос умолк. Юноша, вслед за иудеем выйдя наружу, увидел удаляющуюся точеную фигуру девушки, успел разглядеть профиль, черные локоны, прятавшие шею, холщовую ниже колен юбку, босые ноги.
– Моя дочь не любит работать. Ленива и, к сожалению, не красавица. Надо бы замуж, да никто не берет.
То, что иудей врал, было очевидно. Он сам это понял и разозлился на Юношу. Тем более что тот стоял, как громом пораженный, и явно представлял угрозу отцовской любви толстяка.
– В общем, поищи-ка работу у Зоровавеля на постоялом дворе.
И толстяк скрылся за деревьями вслед за девушкой.
Как изменчиво человеческое сердце, как податлива душа! Еще несколько часов назад Юноша чуть не умер от того, что епископ изгнал его из монастыря, даже не наложив никакого послушания, как на совершенно безнадежного, еще недавно крики толпы, обращенные к нему, как вероотступнику, поражали его сердце, а сейчас все его существо, ум, душа – все заполнилось только одним образом: непостижимо прекрасный голос звучал у него в мозгу, и фигура девушки бесконечное количество раз удалялась и удалялась в тень оливковых деревьев.
У Зоровавеля не было красивых дочерей, и крепкие молодые работники были нужны. С раннего утра до середины дня Юноша мыл и поил лошадей, разводил огонь из сушеных козьих и верблюжьих кизяков, таскал воду из колодца с ближнего холма, латал прохудившуюся крышу, а потом…
Потом он бежал в долину, в оливковую рощу, встречать ту, которая стала главным смыслом его существования, которая тоже полюбила его и считала каждую секунду, остававшуюся до их встречи.
