— Он одинок. Раух состоятельный человек, организовал собственный фонд в поддержку…
— Кого? — спросил Клавдий Мамонтов.
— Жертв тоталитарных сект. Жертв тоталитаризма. Однако в настоящий момент, как я слышал, его НКО власти закрыли.
Вопреки всем предупреждениям, парализованный Глеб Раух воспринял приезд Клавдия Мамонтова и Макара благосклонно — почти как развлечение в монотонной череде одинокого больничного бдения, как возможность воскресить в памяти дни, которые одновременно и не хотел помнить, и не желал забывать.
Частный фешенебельный пансионат располагался в Серебряном Бору на Третьей линии по соседству с огороженными высоченными заборами участками «поместий», разбросанных между Москвой-рекой и озером Бездонным. Неподалеку находился участок с особняком генерал-полковника Борщова. Клавдий Мамонтов с некоторых пор весьма интересовался сыном генерал-полковника Гектором Борщовым по чисто личным причинам и даже втайне от Макара наводил среди своих прежних контактов в сфере частной охраны о нем подробные справки.
Клавдий и Макар долго ждали в ухоженном саду, пока персонал привезет к ним Глеба Рауха в инвалидном кресле. В саду цвели клумбы майских цветов, все благоухало, на дорожках прыгали чирикающие воробьи.
— Почти райский сад, Эдем, — скрипучим шепелявым голосом изрек Глеб Раух, вперяя в них пристальный взгляд голубых водянистых глаз и отводя в сторону худой рукой протянутое ему Клавдием для ознакомления полицейское удостоверение.
Его кресло прикатил высокий молодой парень в черной футболке, джинсах и темной бейсболке. На медбрата он был мало похож. Скорее на охранника.
Глеб Раух назвал его «мой помощник». Парень в черной бейсболке оставил их наедине и ушел, сказав, чтобы они после беседы подкатили кресло ко входу в пятый коттедж, где и обитал в больничной палате Глеб Раух. А он потом явится и заберет своего подопечного.
— Пятнадцать лет минуло, но я не забыл, словно вчера все случилось, — ответил Раух на вопрос Макара — помнит ли он события, разыгравшиеся на заброшенной гидроэлектростанции, и секту Мессалиан-Энтузиастов, братьев Оборичей и Еву Луневу?
— Я стоял у самых истоков, являлся братом-основателем, я их обоих очень любил — Бориса и Адама. — Глеб Раух шепелявил так, что порой речь его было трудно разобрать. — Красавцы оба. Под два метра ростом, словно ангелы из грез… У Адама были черные кудри до плеч. А Борис стригся коротко по армейской привычке и красился в яркого блондина. Как они владели аудиторией, как говорили, несмотря на свой балканский акцент, как умели подчинять себе людей своим обаянием! А как они пели дуэтом…
— Вы были сначала их продюсером и менеджером? — уточнил Макар.
Он разглядывал человека в инвалидном кресле — почти природный альбинос с молочно-белой прозрачной кожей, однако глаза голубые. Трудно определить его возраст: болезнь наложила свой отпечаток — порой казалось, что перед ними в кресле глубокий старик, но Рауху не было еще и пятидесяти.
— В самом начале, когда они приехали в Россию со своей рок-группой. Я тогда собирался только зарабатывать на них деньги, хотел наживаться на них, а затем я прозрел. Осознал, как сильно люблю их обоих. — Глеб Раух скривил рот в усмешке — улыбке, где печаль и еще что-то… скрытое. — А почему ваши органы через столько лет снова заинтересовались Самаэлем и Селафиэлем? Они ведь мертвы… Хотя разве ангелы умирают?
— Как вы их назвали — братьев Оборичей? — переспросил Клавдий Мамонтов.
— Они так сами себя стали называть, когда у них образовался круг посвященных, избранных, которые любили и слушали их проповеди-спичи. Проникались их идеями. Нашей общей верой.
Глеб Раух закрыл на миг глаза, лишенные ресниц. Яркое видение — сумерки, на берегу реки горит огромный костер. Темная громада заброшенной ГЭС. Ржавый мост — их последний рубеж… Березовая роща, поля, вдали на горизонте — здание морозовской птицефабрики, где они разводят белых индюков и индюшек на продажу. Костер полыхает, искры взлетают в темное небо. Братьев-ангелов, братьев-демиургов Самаэля и Селафиэля освещает яркое пламя — то ли геенна огненная, то ли небесный багровый свет…
— Почему вы о них спрашиваете спустя столько времени? — настойчиво повторил он свой вопрос.
— Нас интересует один член секты Энтузиастов — Ева Лунева, — ответил Макар.
— Она… Ева, девочка. — Глеб Раух снова улыбнулся криво, болезненно, печально и почти мечтательно. — Она появилась позже. Года за полтора перед концом… крахом всего, чем мы жили и что почитали. Она была чудо как хороша. Они оба — братья-ангелы — познакомились с ней на каком-то выступлении, юнцы и девицы липли к ним, словно к селебрити. Ева влюбилась…
— В кого из братьев влюбилась Ева Лунева? — спросил Клавдий Мамонтов.
— В Самаэля.
— В Адама Оборича?
— Ангелы все делили пополам, они называли это высшим проявлением любви и справедливости. Селафиэль тоже захотел ее. Возжелал получить долю ее любви и плоть, что соблазняла не только их, всех, всех нас… И меня, грешника…
