— Самаэль — тождественно Сатанаилу, Сатане? Темному ангелу, которого почитали ваши Новые Мессалиане? — спросил Макар осторожно.
— Ну, вы же не наобум ко мне приехали сегодня, вы наверняка подготовились, что-то читали, изучали в полицейских архивах, что там они тогда набрали на нас… И все бездарная лживая муть. — Глеб Раух смотрел на них с презрением. — Разве вы, полиция, можете понять, что нас влекло в молодости в круг избранных и посвященных? Наша вера, наш великий энтузиазм, пламя духовное… Мы все сотканы из добра и зла, света и тьмы. Разве так трудно это осознать и принять? Загляните в себя, молодые люди. Разве вы другие? И зачем бороться со злом внутри себя, раз оно все равно существует и будет существовать вечно? Зачем уродовать свою натуру, отсекая естественную темную половину и превращаясь в фарисея тотального добра? Не лучше ли поддаться искушению? Уступить?
— Как Ева поддалась в раю змею? — спросил Макар. — Ее имя — Ева — сыграло роль в том, что братья обратили на нее свое внимание?
— Конечно. Они сочли ее имя знаком свыше. И сумели очаровать, покорить, убедить ее, подчинить — чуть ли не при первой встрече. Она бросила свой престижный финансовый институт, где так прилежно училась, ушла из дома, порвала связь с матерью — кажется, педагогом… И присоединилась к нам. Она стала нашей Евой — владычицей Райского сада, Матерью и Женой… Нашим знаменем. Конечно, она гордилась своей высокой ролью.
Глеб Раух опять закрыл глаза. И новая картина всплыла перед ним — подвал старой гидроэлектростанции, освещенный лишь восковыми свечами. За стенами подвала лютая зимняя стужа, а в подвале тепло от множества электрообогревателей. Негромкая музыка играет, записи песен — ангельской рок-группы братьев Оборичей. Их гимны. На полу настелены маты и одеяла. В центре обнаженная Ева — праматерь и жена, царица-матка их райского улья — она танцует среди теней и огней. Ее юное упругое тело прекрасно — сильные ноги, округлые бедра, полные груди, что колышутся в такт танцу. Вокруг ее талии обвивается золотистый удав… Змей… их символ-демиург. Он поднимает змеиную голову, тянется к лицу Евы. Его раздвоенный язык то появляется, то исчезает, он словно хочет коснуться им ее ярких губ, поцеловать ее. К Еве сзади подходит Самаэль — Адам Оборич. Он тоже абсолютно голый. Она оборачивается к нему, обнимает, целует его, и он берет ее страстно и пылко на глазах всех адептов секты. Ева пронзительно кричит… Змей-удав обвивает свои золотистые кольца уже вокруг них обоих, когда они содрогаются и стонут, не размыкая объятий. Словно связывает их нерасторжимым живым узлом.
Дикое возбуждение охватывает всех собравшихся в подвале. Члены секты — мужчины, женщины, супруги и чужие друг другу люди — начинают лихорадочно стаскивать с себя одежду, раздеваясь догола. Ева — их царица-матка — меняет партнера. Она возлежит на дощатом столе в центре подвала, а между ее ног пылко трудится Селафиэль — Борис Оборич, и пот стекает по его мускулистой груди, покрытой замысловатыми татуировками. Крики Евы становятся все громче… Она обнимает Селафиэля руками за шею, и он поднимает ее — пик страсти, экстаз…
В подвале гаснет свет. Свечи начинают задувать — раз, два, три! И все набрасываются друг на друга, словно алчные ненасытные любовники, дикие животные в сезон спаривания. Крики, стоны, мольбы… Вздохи, смех… Секс… запах разгоряченной плоти, греха… оргия…
Глеб Раух ощутил, что трепещет — даже сейчас, спустя столько лет, парализованный, он трепещет и возбуждается. Женщина, которую берешь как первобытную самку, словно вакханку в лесу… во тьме… Дрожь, наслаждение… боль… радость…
Верхний свет вспыхивает, бесстыдно освещая оргию в подвале, где никто уже не думает ни о последствиях, ни о границах дозволенного, где все жаждут лишь совокупляться — отдаваться, брать, вершить плотский грех, смешивая зло с добром и теряясь в исступлении плоти… Свет… Тьма…
— Ева жила с обоими братьями Оборичами, пока находилась в вашей секте? — спросил Клавдий Мамонтов.
Он пристально наблюдал за собеседником — Глеб Раух, казалось, не слышал их, погрузившись в какие-то грезы, отрешившись… И Мамонтов спешил, боясь, что хрупкий контакт с парализованным инсультником будет утрачен.
— Она любила сразу двух ангелов, и они оба любили ее. Имели ее.
— От кого из них она забеременела?
— А кто его знает? — Глеб Раух словно очнулся, глянул на них с вызовом. — Может, и от меня. Она и мне не отказывала. Мы были свободны в своем выборе.
— В том затхлом подвале на ГЭС? — спросил Макар.
— Рай имеет разное обличье, — назидательно ответил ему Глеб Раух. — У каждого из нас — свой Рай и Ад. Мы тогда жили как хотели. В полной абсолютной свободе. Мы не лезли к бренному миру и желали, чтобы мир оставил нас в покое. Но он не оставил. Явилась полиция.
— Конечно, явилась. У вас в секте находились в то время семьи с детьми. Дети тоже присутствовали на ваших сборищах, на радениях? — спросил Клавдий Мамонтов.
