— Во-первых, не товарищ. Во-вторых, не спутал. Шулика и Гущин нами допрошены. Они сознались в том, что с тысяча девятьсот двадцатого года занимались шпионажем, и назвали тебя как соучастника, точнее, как члена шпионской организации.
— Это неправда. Я к шпионским организациям никакого отношения никогда не имел и не имею.
— Так ты, может быть, и в жандармском управлении не служил?
— Не служил.
— Ты ведешь себя непорядочно. Предупреждаю: будешь запираться — прикажу бить.
— Это — как вам будет угодно. Но я действительно ни жандармом, ни шпионом не был.
— Ну что ж… Тогда потрудись, пожалуйста, спуститься в подвал.
Били Колоду втроем: Безруков, Березкин, Лобода. Не хотелось Безрукову пачкать руки — не сдержался. Взыграла чекистская кровь, обуяла обида за советскую власть, зачесались руки. Э-эх! Где наша не пропадала! Более часа рвали тело несчастного сучковатыми палками, стегали поясными ремнями с металлическими бляхами. Прерывались на мгновения, чтобы смахнуть пот с лица да взять поудобней «орудие труда», — да спросить у истязаемого, не разоружился ли он перед следствием. В какой-то момент Безруков заметил, что Колода — ни рыба ни мясо, глаза навыкат, кровь на губах и вроде как не дышит. Объявил перекур, пытался проверить пульс — не нащупал, облил холодной водой, надеясь привести в чувство — бесполезно. Вместе с надзирателями перенес безжизненное тело в приготовленную одиночную камеру, послал за врачом. Тот явился и констатировал смерть.
— Жаль, — сказал Безруков. — На вид здоровый, казалось, целыми днями можно бить и ничего не будет. А поди ж ты, загнулся. Ладно. Березкин, иди к себе. Лобода, займись погребением. Я пойду доложу Шулишову.
— Где будем хоронить? — спросил Лобода.
— На тюремном кладбище, где ж еще. И чтоб без трепу. Не забывайте, что он изъят секретно.
Сообщение о смерти Колоды Шулишов выслушал спокойно. Только дрогнула бровь да верхняя губа накрыла нижнюю и плотно прижала к зубам, изображая глубокое раздумье.
— Неужели нельзя было обойтись без этого? — спросил сурово.
— Какая-то нелепая случайность, — стал оправдываться Безруков. — Здоровый, крепкий мужик, красномордый, такое впечатление, что днями можно молотить без ущерба. А он загнулся. Не то его крепко забили?
— Сколько вас было?
— Трое.
— И все били?
— Каждый вносил свою лепту.
— Чему ж ты удивляешься? Три таких бугая на одного красномордого — конечно, забили. Ладно. Всем молчать. Умер от сердечной недостаточности, вот и весь сказ. С прокуратурой и крайкомом я улажу сам. Жаль, вырвали звено из цепи. Трудно будет разматывать. Кстати. Я не хотел тебя беспокоить раньше времени, чтобы ты не опустил руки, и вижу, что зря. Прошедшей ночью арестованы Сербинов и Шалавин.
Бироста корпел над дневником. Теперь, после арестов Малкина и Сербинова, он без страха вверял свои мысли бумаге, давая уничижительные характеристики бывшим «угнетателям».
«Будучи схваченными за руки, — писал он, — враги народа Малкин и Сербинов приложат все усилия к тому, чтобы потащить за собой как можно больше личного состава Управления и переложить на него вину за незаконное ведение следствия. Будут говорить о самовольном применении мер физического воздействия, за каждым, мол, не уследишь, о незаконных арестах, что, естественно, имело место, поскольку они зачастую производились на основе устных распоряжений Малкина и его заместителя. Я старался воздействовать на подследственных силой убеждения, логическими изысканиями, а не кулаком, но к очевидным врагам, к каковым я отношу группу Осипова, например, я не считал зазорным применять физическую силу. А как я должен был поступить с Осиповым, когда он, во время моего отсутствия в Краснодаре, начисто отказался от данных ранее показаний, ссылаясь на то, что дал их мне под пытками. Полагая, что этот вражеский ход Осипова вызван арестом руководства Управления и преследует цель уйти от ответственности за содеянное, я обратился к товарищу Шулишову с просьбой разрешить применение к нему физмер. Санкция была получена, но я пальцем, его не тронул, так как сразу понял, что этот человек не способен на отчаянную борьбу со следствием, какую вели, например, Галанов и Ильин. Встретившись со мной, он сразу восстановился и объяснил свой поступок тем, что хотел привлечь внимание следствия к судьбе его семьи, а также семей других арестованных, проходящих по его делу. Откровенно говоря, этот поступок не только не обидел меня, а наоборот, я стал уважать Осипова за его заботу о близких, хотя сам стоит на краю могилы. Я немедленно повторно изучил материалы на жен, которые были арестованы и содержались в городской тюрьме на Дубинке, и, не найдя в их действиях состава преступления, распорядился освободить их и вернуть им детей, часть из которых уже находилась где-то в Ставрополье. Уверен, что так поступил бы каждый честный коммунист, окажись он на моем месте.
