Оглушенный циничной откровенностью наркомвнудельца, ответственный инструктор отдела печати крайкома не нашел подходящих слов для достойного ответа, и тот решил, что сопротивление сломлено. Так оно, вероятно, и было, потому что Сыроваткин жаловаться В ЦК, как обещал, не стал и вообще хранил состоявшийся диалог в тайне, терпеливо дожидаясь минуты, когда его объявят полновластным обладателем квартиры. Только бы не сорвалось в НКВД!
В НКВД сорвалось. Бироста врал в своем дневнике, врал своим будущим судьям, когда писал, что решение об освобождении жен краснодарских партийцев, арестованных по капризу Малкина, принял по собственной воле. Военная коллегия, рассмотрев дело, нашла обвинение недоказанным и потребовала дополнительной проверки. Соответствующее задание было дано крайкому, в частности, несломленному Бычкову, который незамедлительно устроил Биросте «допрос» с пристрастием. Запахло жареным, и Бироста в страхе бросился заметать следы.
1 февраля жены краснодарских большевиков, проходивших по делу Осипова, покинули жуткие камеры городской тюрьмы. Легко одетые, они мчались домой, не чувствуя холода, жадно вдыхали чистый морозный воздух, вкус и запах которого уже позабыли.
Знакомя Литвинову с постановлением об освобождении из-под стражи, Бироста предупредил, что две комнаты в ее квартире заняты работником крайкома и ей временно придется пожить в одной. Литвинова не возражала, но танком покатил на нее Сыроваткин. Рушилась надежда, которую он лелеял, из-под носа уплывала квартира, о которой мечтал. Решил: не уступлю. И уперся, вцепился зубами, ощетинился связями. Первый бой он дал сотруднику УНКВД Друшляку, прибывшему с Литвиновой для вскрытия комнаты с ее вещами. Вызванный по телефону возмущенной супругой, Сыроваткин ворвался в квартиру, готовый рвать и метать. Присутствие сотрудника в форме умерило его пыл, но в гневе он успел-таки нахамить растерявшейся хозяйке квартиры и пригрозить расправой Друшляку.
Литвиновой было не до квартиры. Беспокоила судьба дочери, и она не мешкая выехала в Ставрополье и успокоилась лишь тогда, когда прижала к груди родное тельце, измученное и исхудавшее за время разлуки.
Дома их ожидал сюрприз: Сыроваткин заколотил дверь в комнату, где хранились вещи Литвиновой, и запретил ей пользоваться коридором. Помогли соседи: смастерили лестницу из досок, похищенных на стройке, приставили к окну, которое стало теперь служить дверью. Сыроваткин твердолобо отказывался освободить квартиру. Начались судебные тяжбы. Фемида неуклюже двигала чашами весов, и прошло время, пока справедливость наконец восторжествовала.
В начале января, как и намечалось, Газова вызвали «на ковер». Слушали строго и предвзято. Газов докладывал о проделанной работе, а руководитель бригады проверяющих — о выявленных недостатках. После жуткой головомойки ЦК признал работу крайкома неудовлетворительной и снял Газова с поста первого секретаря крайкома, «как не обеспечившего большевистского руководства Краснодарской парторганизацией». Жить, кажется, оставили. «Жаль, подстрелили на взлете, не дали Даже расправить крылья. А столько было задумок! — вздыхал Газов под стук колес скорого пассажирского поезда. — Ладно, хрен с ними, — решил он в конце пути, — не застрелили — и то благо. А живы будем — не помрем!»
Бироста все чаще обращается к своему дневнику. Он чувствует: грядут перемены в его судьбе. Чувствует и торопится зафиксировать свою исключительную лояльность к делам и помыслам великих и мудрых.
«Кажется, Селезнев — новый первый секретарь крайкома, пришедший вместо изгнанного Газова, решил набросить узду на службу безопасности. И что примечательно — ему это удается, — радуется Бироста. — Как ни пыжится Шулишов, как ни старается обойти крайком — любые более-менее важные вопросы приходится согласовывать с ним. Это прекрасно. Чем плотнее контроль, тем меньше нарушений. Недавно меня вызвал к себе Бычков — секретарь партколлегии КПК ЦК ВКП(б) по Краснодарскому краю. Тот самый Бычков, которого так не любило прежнее руководство крайкома. Будучи человеком дисциплинированным, я прибыл по вызову точно в назначенное время. В кабинете Бычкова застал Шулишова. Тот сидел какой-то ошарашенный, вид потрепанный, а в глазах — тоска. Что произошло, я не знал, но при виде его у меня тоже сердце ушло в пятки. «Почему, почему я стал объектом внимания крайкома?» — билась в голове мысль. Билась и не находила выхода.
Разговор состоялся серьезный. Память со стенографической точностью запечатлела состоявшуюся беседу. Такое со мной бывает всегда, когда нервы напряжены до предела. Для начала Бычков уточнил некоторые данные из моей биографии:
— Вы в Краснодар прибыли откуда?
— Из Ростова-на-Дону. Фактически из НКВД СССР, поскольку я, находясь в штатах УНКВД по АЧК, работал в следственном отделе НКВД.
— В какой должности?
— До моего перевода в Краснодар я, несмотря на мой семнадцатилетний стаж, занимал должность оперуполномоченного УНКВД и имел звание лейтенанта госбезопасности.
— Вы, конечно, были этим удручены?
