— …Мы уже нанесли им сокрушительный удар, разбив вдребезги троцкистско-зиновьевскую банду в нашем крае, но я должен вас предупредить, что осколки шаек этих извергов еще бродят среди нас и шепчут и клевещут. Переловить эту сволочь до выборов и обезвредить ее — первоочередная наша политическая задача.
— И расстрелять, — прокричал тот же голос, и зал отозвался на воинственные призывы бурными продолжительными аплодисментами. Раздались крики: «Смерть предателям!», «Да здравствует наш доблестный НКВД!», «Слава ВКП(б)!» Поймав одобрительный взгляд Малкина, Кравцов перешел к постановке задач.
— Ведущую роль в наведении в крае порядка должна сыграть Краснодарская городская партийная организация. Мы знаем ее исторические заслуги в деле переустройства кубанской станицы, постановки ее на социалистические рельсы. Именно потому, что она сыграла в этом деле важную роль, направляя на места лучших своих представителей для налаживания работы, главари троцкистской банды стремились подорвать ее мощь, засылая в ее ряды своих агентов с далеко идущей целью: пролезть в руководство этой прекрасной организации и развалить ее изнутри. — Он выразительно посмотрел на Шелухина. — Актив Краснодарской парторганизации умело срывал маски с этих врагов, но разоблачены они еще не все. Кое-кто остался еще неразмотанным.
Кравцов снова остановил свой тяжелый взгляд на Шелухине и актив, проследив за ним, замер в недоумении.
— И последнее, что хочу сказать: я уверен, что под руководством ЦК нашей партии и нашего любимого вождя и учителя товарища Сталина наша парторганизация добьется того, что Краснодарский казачий край станет самым образцовым, самым передовым краем нашей прекрасной, нашей любимой, нашей необъятной социалистической Родины!
Шквал аплодисментов потряс зал, рванулся к трибуне, на которой, широко и счастливо улыбаясь, стоял пламенный большевик Кравцов, к президиуму — цвету городской партийной организации.
Овация затянулась: никто не желал быть уличенным в нелояльности к новому руководству возрожденного края. Все глаза устремились к Малкину. Тот, понимая, чего от него хотят, дождался, когда Кравцов, сойдя с трибуны, подошел к своему месту за столом, президиума, опустил руки, подвинул стул и сел. Овация мгновенно оборвалась. Актив шумно усаживался в кресла. Шелухин за спиной Кравцова потянулся к Малкину:
— Иван Павлович, вам предоставить слово?
— Не надо. Все уже сказано. Давай закругляться.
Шелухин вскочил с места.
— Товарищи! Товарищи, успокоились… Товарищи! Я не думаю, что у кого-то могли возникнуть вопросы к докладчику. Задачи поставлены четко и остается только не теряя времени приступать к их решению. Но я думаю, что среди вас найдутся желающие выступить. Всякий доклад, даже самый хороший следует обсудить. Есть желающие? — в зале взметнулось вверх несколько рук. — Ну вот, как я и предполагал. Только просьба к выступающим называть себя.
— А… вопрос, не выступление… можно? — снова вскочил с места беспокойный активист.
Шелухин взглянул на Кравцова и тот согласно кивнул.
— Вот про коз, свиней и прочую живность вы хорошо, так сказать… А как насчет коммунистов? Сколько куда?
— Я же сказал: у них около сорок одной тысячи, у нас — более тридцати двух.
— Ага! Значит, у них около, а у нас — более. Ну, ладно. Больше вопросов нет. Да! Насчет больниц как вы сказали? У них?
— Сорок восемь с половиной.
— У нас?
— Пятьдесят один и пять.
— Так… значит, больниц — пятьдесят один и пять, свиней — шестьдесят два, коммунистов — более тридцати двух… Согласен! Это по справедливости! Это в самый раз!
Активисты весело зашумели, Кравцов добродушно улыбнулся и развел руками: что, мол, с него возьмешь.
Выступающих было немного. Новых мыслей не высказал никто, звучали донельзя искаженные перепевы доклада. Но один выступающий задел Кравцова за живое.
