Мост представлял собой арочное сооружение с изящным каменным узором и элегантным видом, который совсем не соответствовал его истории.
Иоганн Нибур на мгновенье остановился и посмотрел через узорчатую каменную решетку на воды канала.
В его голове промелькнула мысль, что так делали многие и многие заключенные.
Он представил себе, что это его самого ведут к судьям для вынесения приговора, а оттуда – в тюрьму или еще хуже, и вздрогнул.
Ганзеец вспомнил рассказы, что за всю историю из тюрьмы «Карчери» никому не удалось сбежать, а за попытку побега заключенных помещали в старую «Свинцовую тюрьму Пьомби». Своему названию тюрьма Prigioni Vecchie Piombi обязана расположению прямо под крышей Дворца дожей, которая была покрыта свинцовыми пластинами. Летом камеры нагревались до такой степени, что были похожи на печи.
Его повели через сырые и тускло освещенные камеры «Карчери».
Иоганн Нибур не понимал, что происходит, и интуитивно вжал голову в плечи.
Таким, как есть, или полностью растерянным, он предстал перед дожем, который встречал его, стоя в полумраке по самому центру, как казалось, самой большой камеры.
Одеяние дожа состояло из мантии золотой парчи с воротником из меха горностая и шапки в форме рога из такой же золотой парчи, только украшенной драгоценными каменьями.
Томазо Мочениго, в свою очередь, рассматривал застывшего в поклоне посла Ганзейского союза:
– Что привело тебя, ганзеец? – негромко спросил он.
Для Иоганна Нибура тихие слова дожа зловеще повисли в тяжелом воздухе, и он обреченно ответил:
– Я приехал к Магистру, чтобы просить помощи в торговой войне с русами – Великим Новгородом.
Дож кивнул:
– Это было ожидаемо.
Ганзеец молча стоял, не смея поднять глаз и затаив дыхание.
Томазо Мочениго немного подумал и сказал:
– Мы поможем вам.
Иоганн Нибур облегченно выдохнул.
Сделав шаг вперед, он достал из-под полы плаща туго набитую мошну с золотыми монетами.
Дож брезгливо посмотрел на свинцовую печать с парусником Ганзейского союза:
– Твои деньги нам не нужны.
На лице посла застыло недоумение.
Додж ухмыльнулся:
– В ответ Ганзейский союз окажет услугу нам, да и себе самому. Московия начала поднимать голову и все расширяется и расширяется. Мы знаем, что в скором времени Московия захватит и Новгород, и многие другие города. После присоединения Новгорода к Московскому государству с Ганзой будет безвозвратно покончено.
Иоганн Нибур тревожно посмотрел на дожа:
– Что нам надо делать?
Тот ответил:
– Первое – не жалейте денег и прикормите всю новгородскую знать и знать других городов русов. Тогда они будут яростно противостоять Московии, оберегая свои богатства.
Ганзеец понимающе кивнул и спросил:
– А второе?
Дож прищурился и резко с ненавистью начал говорить:
– Возите на Русь больше дешевого крепкого вина, да продавайте недорого. Продавайте его всем без разбору, а самым молодым – давайте задаром. Спаивайте русских женщин, чтобы ни на что не годились, чтобы нарожали ублюдков, которые постоять за себя не смогут, чтобы были хуже свиней.
Культ вина и вытекающий из него культ разврата задушит ценности семьи, которыми живет любая нация.
Томазо Мочениго напоследок сказал:
– И открою тебе тайну. Я – последний дож, при котором Магистр находится в Венеции.
Иоганн Нибур хотел было спросить, куда переезжает Магистр, но дож, предвидя вопрос, отрицательно покачал головой, добавив:
– Я еще смогу держать Венецию, но после моей смерти все изменится. Вам надо торопиться, иначе Ганзы скоро не станет.
Когда дож уходил, мелькнула красная подкладка его мантии.
Тимофей спросил Матфея:
– А зачем тебе в Грузино?
Тот помялся, но ответил:
– Так есть люди, что собирательством занимаются. Старину всякую больно уважают. Вот и сейчас им грамоту везу.
Тихомир удивился:
– Какую грамоту?
Тимофей понял, о чем речь, и попросил Матфея:
– Будь добр, покажи.
Матфей с гордостью достал из мешка картонную коробку, в которой, переложенная мягким сеном, лежала деревянная рамка с разглаженной под стеклом берестой:
– Только из моих рук. Велено было никому не показывать.
Ни Тихомир, ни Марфа никогда не видели ничего подобного.
Только Илья отмахнулся:
