Но, присмотревшись, Адель разглядела тонкий орнамент, которым была вышита ткань. Раньше она встречала по всей Европе такую сетчатую гладь с чередующимися, но находящимися в гармонии «косыми крестиками», восьмиконечными звездами, ромбами с гребенками на сторонах, но никогда и подумать не могла, что в глухой России увидит нечто подобное. Один рукав рубахи сполз вниз и развернулся. Удивившись, Адель широко раскрыла глаза – его манжет был украшен тончайшим многопарным кружевом. Она могла поспорить с кем угодно и на что угодно, что кружева этой русской превосходили самые известные и безумно дорогие кружева – из бельгийского Брабанта. Такими же кружевами был оторочен и невысокий воротничок рубахи. Адель не понимала: как простая русская могла позволить себе носить такие дорогие вещи, просто работая по хозяйству? Даже чуть грязноватый после огорода передник был украшен полосой орнамента из каких-то цветов, что привносило в общий вид свою изюминку.
Тем временем женщина достала из одной из чашек бархатку.
Рассмотрев кулон, она провела пальцем по выпуклому дракону, но затем резко одернула руку и перекрестилась на образа.
Сердце Адель учащенно забилось, когда ей в руку вложили полоску бархатной материи.
«Надо уходить», – подумала Адель.
Ее тяготила мысль, что надо будет избавиться от людей, которые ее спасли.
Но они видели ее лицо, а это было недопустимо.
Под вечер терем занимался огнем, который начал пробиваться сквозь резные ставни и затем переползал все выше и выше – до самого раскрашенного красным «петушка» на коньке крыши.
Когда Адель вышла из горящего терема, в дыму еще можно было рассмотреть тела трех поколений хозяев. На полу в горнице лежали скрюченные от предсмертной боли, с белой пеной на губах, еще нестарые бабка с дедом, их дочка с зятем, сын с невесткой и трое детей постарше… Один из которых, светловолосый мальчик, захлебываясь собственной рвотой, из-под бровей смотрел ей вслед.
Адель не стала оборачиваться, а просто пошла дальше – за терем, где в сарае, беспокойно перебирая копытами, стояли вороной и дымчатая кобыла.
Удаляясь от усадьбы, Адель все-таки обернулась. Обернулась, чтобы посмотреть на корзину, стоявшую на безопасном расстоянии от горящего терема, возле самых ворот.
В корзине голосил грудничок.
На мгновенье глаза Адель сделались голубыми, но затем сразу же стали прежними – темно-зелеными.
Сердце Адель защемило – ведь и она могла бы иметь ребенка, а может быть, даже нескольких: мальчика как Альфонсо и девочку как она сама.
Как хорошо было бы им вместе в том самом небольшом, но уютном особняке недалеко от Франкфурта-на-Майне.
Их счастью не смог бы помешать даже гнусный брат Альфонсо – Джузеппе.
Джузеппе был искренне обеспокоен состоянием брата и не понимал его: ну прикончил он какую-то русскую, ну и что – не первая и не последняя.
А тот уже восьмой день кряду после возвращения из Варшавы беспробудно пил и отказывался от еды.
Альфонсо не находил себе места, все вспоминая и вспоминая печальную улыбку Елизаветы Тимофеевны, ее наивные, широко раскрытые голубые глаза под водой: «Почему ты не сопротивлялась? Почему не кричала и не ругала меня? Сейчас мне было бы легче…
Я никак не могу понять этих русских с их любовью».
Скрипка Альфонсо печально пела день и ночь.
К вечеру того дня скрипка замолчала, и Джузеппе решился подняться к Альфонсо, неся перед собой поднос с сыром и хлебом.
Открыв дверь, Джузеппе выронил поднос…
Тело Альфонсо висело под потолочной балкой с петлей на шее: есть дела, за которые невозможно заплатить – можно только расплатиться.
Тимофей снова начал кашлять, и Тихомир предложил:
– Давай сходим в монастырскую больницу.
Тимофей не стал противиться. Лицо его было болезненно красным. В глазах – усталость.
Пока дошли сто шагов до больницы, Тимофей два раза останавливался, чтобы отдышаться и откашляться.
В небольшом кабинете сидел доктор с растрепанной рыжей шевелюрой и сосредоточенно читал какие-то записи.
Он посмотрел на посетителей из-под пенсне и, небрежно бросив бумаги, проворно выскочил из-за стола.
Подойдя ближе, он посмотрел на каждого и остановился у Тимофея:
– Вы, батенька, приболели!
Тимофей кивнул и закашлял.
Доктор еще раз окинул всех взглядом, тыкнул пальцем на Тихомира:
– Вы, усаживайте пациента вон на ту кушетку.
Марфе он указал на стул:
– Вы с младенцем – туда.
Потоптавшись на месте, доктор подошел к Илье, посмотрел на него снизу вверх, хмыкнул и указал на дверь:
– А вы дожидайтесь в калидоре.
Порывшись в столе, доктор достал деревянный цилиндр стетоскопа.
